Сообщений в теме: 19

[Apo Korot]

Ну раз уж речь зашла о науке, то обойти вниманием этот вопрос я никак не мог. Дело в том, что многие ключевые моменты, касающиеся научного подхода, попадают к обывателю в сильно упрощенном и искаженном виде, что становится причиной возникновения разных стереотипов и заблуждений. И это еще в лучшем случае. Скажем, недавно, случайно включив передачу "Пусть говорят", я увидел, что "науку" там представлял "директор института темпоральных исследований", с охотой вещавший о "завихрениях простанства" в Ростове и "корпускулярно-волновой природе человека". Это с одной стороны.

А с другой стороны очень малое количество материалов по методологии доступно читателю сегодня. Тема эта уж очень непопулярна у современных "популяризаторов" науки, да это и понятно, нет здесь ни сенсаций, ни фактов из рубрики "это интересно". Так что литература по данному вопросу преимущественно специальная.

Я постараюсь в данной теме выкладывать материалы, чтобы хоть как-то осветить этот вопрос на этом форуме. Не обещаю простого языка, но надеюсь, что хотя бы для нескольких человек эта темя окажется полезной.

[Apo Korot]

Для начала хотелось бы выложить недовно найденную мной статью Валерия Борисовича Губина, кандидата физико-математических наук. Статья довольно большая, так что сегодня первую часть, а вторую скорее всего завтра. Язык порой сложен, но рассмотрены многие ключевые моменты.

О ПРИВЕДЕНИИ К ОЧЕВИДНОСТИ
КАК ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕ В РЕАЛЬНОСТИ

ГУБИН В.Б.

1. Критерий истины - очевидность

Практика и обдумывание самых разнообразных споров по науке, политике и жизни - как имеющихся в литературе, так и реальных споров по тем же темам, и особенно упорных и даже ожесточенных в последнее время в интернет-конференциях (ФИДО) - в конце концов породили у автора этой заметки настоятельную потребность ясно понять, что же является самым сильным доводом в споре и по сути последним, решающим словом. Конечно, на всех не угодишь, и всегда найдется слепой или глухой в том или ином смысле или еще того хуже, но вопрос ставится на суждение, так сказать, разуму во всей его разумности. А потребность понять, даже не отчетливо осознанная, рождает усиленное по пристальности и времени внимание к данному вопросу, как бы постоянное удерживание его по крайней мере в боковом зрении. И в результате выработался вывод, что максимальным доказательством правильности теории или представления в реальности является приведение к очевидности этой правильности, к очевидности для опытного и знающего разума.

На первый взгляд может показаться, что достижение это не такое уж большое, ведь что-то подобное уже говорилось и, по-видимому, неоднократно. Так, беглый поиск привел к статье С.А.Зубкова «О познавательном статусе очевидности» [1], где рассматривается несколько аспектов феномена очевидности, в том числе гносеологический, причем весьма уверенно. Да уже А.Шопенгауэр восклицал [2]: «Почему здравствуют тысячи ошибок, если критерий истины - очевидность - столь прост?» Но все же и Зубков оставил некоторые вопросы нерешенными, и Шопенгауэр остался в недоумении, да и почему-то мало кто из реально работающих ученых (включая и автора этой заметки) слышал о таком полезном методологическом средстве доказательства, так что к нему никто никогда практически и не апеллирует сознательно как к законному средству методологии, разве что все просто стараются привести побольше доказательств и получше их изложить, что в общем-то правильно, однако понимается не как научное доказательство, а как метод уговаривания, особенно слушающей стороной. Общеизвестна как раз противоположная - и неудачная - попытка Декарта исходить в познании из очевидного. Так что в общем тут есть еще о чем подумать и что прояснить.

Автор этой заметки, не профессиональный философ, а физик, работавший еще и в математическом моделировании много лет в самой рутинной научно-исследовательской сфере, пишет, чтобы поделиться своим опытом и некоторыми, как кажется, полезными итогами попыток понять получше возможности познания мира. Некоторые идеи почти явно витали в воздухе и в методологической (но не всякой!) литературе, однако все же в явном виде не были высказаны так, чтобы научное сообщество могло их четко услышать и принять как осознанное рабочее средство.

О том, что и ученые, стараясь сработать в естествознании или общественных науках доказательнее и четче, все же не совсем твердо и сознательно ориентируются в методологии познания и, соответственно, в своих делах, свидетельствует то, что почти всегда их научные построения легко может, так скажем, дискредитировать перед ними и более или менее обычным их окружением, а их самих поставить в тупик прохожий, сказав, наподобие агностиков, что так как мы не знаем всего на свете, то и нет возможности утверждать что-либо об истинности его построения. Пусть, мол, совершенно строго докажет свой вывод! Обычно ученые тут начинают просто восклицать и не более того. Особенно часто, по понятным причинам, возражение такого типа используются против атеистов.

Ну хорошо, пусть критерий истины - очевидность. Но что такое очевидность, и почему она оказывается критерием истины?

Здесь есть два важных основных аспекта.

1) Отличие и соответствующая необходимость различения познания реальности от доказательства истинности (утверждения) в математике.

Известна шутка, возможно, возникшая, и неоднократно, из были, о лекторе, который по какому-то случаю сказал: «Очевидно, что то-то и то-то», - на что получил возражение: «Нет, это не очевидно», - после чего с полчаса думал и в конце концов заключил: «Нет, это все-таки очевидно!» Когда рассказывают эту историю, все дружно смеются. Однако она смотрится принципиально по-разному в разных науках.

Так, если речь шла о математике, то трудность, которую едва преодолел лектор, и которая оказалась в тот момент чрезмерной для слушателей, заключалась лишь в техническом собирании в уме формальных доказательств высказанного утверждения. И заключение «очевидно» лишь означало, что вся система доказательств достаточно обозрима для не вооруженного карандашом ума.

Если же речь шла об утверждении о природе или обществе, то положение резко меняется. Правильность объяснения не может доказываться по типу теорем (а неправильность на моделях может), как в математике, ввиду неисчерпаемости мира и обратности задачи познания [3]. Сколько разных утверждений было в истории об одном и том же вопросе! Так что тут трудность в выборе истинного или наиболее правильного утверждения или мнения заключается не в отсутствии карандаша, с помощью которого можно было бы записать для слабой памяти пункты доказательства, а в самом выборе критических пунктов и в оценке достаточности их набора для обоснования обсуждаемого утверждения. Мы здесь будем говорить только о трудности такого рода.

2) Различие этапов так называемого «озарения», когда в результате какого-то движения мысли в нужном направлении возникло понимание нового (пути или связи моментов), которое представляется решением проблемы, и обстоятельной проверки верности этого понимания с возможной его корректировкой или полным отбрасыванием.

В математике тоже есть этап озарения, догадки об идее и/или пути доказательства, но доказательство правильности утверждения, когда оно формально завершено, больше не подвергается сомнению и является окончательным, тогда как в познании реальности само понимание окончательности решения данного вопроса является принципиальной проблемой, мнение об успешности решения которой вовсе не обязательно оказывается единодушным и даже попросту может быть ошибочным, что формальным образом выяснить точно невозможно.

Естественность объяснения как доказательство

Теперь перейдем к практическому опыту приведения к очевидности тезиса, поставленного в заголовке статьи, что отчасти и является моей задачей (другой ее частью будет уточнение связанных с ним вопросов, поскольку сам тезис-то известен). Сначала попробуем посмотреть на частные примеры усмотрения правильности утверждения или решения проблемы. Потом при обобщении их догадаемся об общем правиле, которое и проверим обстоятельнее.

Итак, мы в детстве слышали, что религия - это заблуждение, верят в бога только по малоизвинительным причинам, а попы, а раньше жрецы - обманщики в свою пользу. У многих антирелигиозное образование этим и ограничивалось. Другим в вузе потом сообщали, что примерно на том же уровне, только с большим количеством частностей, обоснование атеизма существовало и у просветителей XVIII века. В общем-то, уже и это было неплохо, приводимые доводы были достаточно явными и не вызывали особых возражений. Но при изучении философии, в частности - диалектики, оказалось, что те доказательства слишком просты и недостаточны. Диалектика вообще раздражала тем, что всегда уличала в недостаточности ваших знаний и учитываемых факторов, но, правда, ее замечания оказывались уместными и верными. Здесь в соответствии с канонами диалектики помимо очевидных социальных причин существования религии следовало еще рассмотреть ее исторические корни, религию в ее развитии. Гегель положил конец неисторическому взгляду на религию как на изобретение обманщиков и показал ее рациональное развитие (см. [4]).

Об истории человечества и о верованиях разных времен и народов у нас писали много. Например, в книге А.Д.Сухова «Философские проблемы происхождения религии» [5] хорошо изображена и компактно представлена взору неуклонная последовательность развития религии от простого одушевления вещей и природы до монотеизма в зависимости от степени производственного развития общества. Становится отчетливо ясно, почему при рабовладении процветал политеизм и почему с возникновением феодализма он стал заменяться монотеизмом - в соответствии со специфическими условиями жизни, отношениями между людьми и потребностями общества. Ничто не происходило само по себе, независимо от жизни людей, всякое изменение жизни сопровождалось изменением представлений о мире,
в частности - религиозных представлений. А само первоначальное одушевление природы человеком представляет собой обычное, естественное и неизбежное для него экстраполирование известных и привычных ему особенностей, характеристик, в частности - своих собственных идеальных, на новые, плохо известные ему объекты. Ведь подобное экстраполирование вообще представляет собой едва ли не самый массовый прием деятельности. Мы экстраполируем в каждый новый момент, действуя на основании полученной до него информации, когда состояние мира уже как-то изменилось. Введение Максвеллом тока смещения и предсказание Менделеевым новых элементов представляли собой экстраполяции. Мы первоначально судим об одних объектах по аналогии со знанием других. (Это всё варианты приложения принципа бритвы Оккама.) Бывает, что иногда при этом существенно ошибаемся, а потом по анализу результатов можем поправляться, но, во всяком случае, без экстраполяции мы вообще не можем существовать - даже практическая интерполяция всегда представляет собой экстраполяцию.

А раз уж представления об объектах и мире появились, то люди так или иначе опираются на них в своей деятельности, а ошибки могут оказываться временно или постоянно выгодными целым группам людей и потому на определенных этапах не исправляться, а сохраняться, развиваться и усиленно внедряться всевозможными способами.

В общем в открывающейся картине появления и существования религии все пункты становятся ясными и понятными. Становится совершенно очевидно, что религия должна возникать обязательно безотносительно к ее истинности, для неизбежного ее возникновения не было никакой необходимости в ее, так сказать, референте. Вся картина свидетельствует о человеческом происхождении, становлении и существовании религии. Все известное в истории никак не соответствует, опровергает рассказы о боговдохновенности религии. И как только человек разумно сопоставит эти два варианта, то у него неизбежно возникнет озарение: «Да конечно религию придумали! как же иначе?! Эти два абстрактно возможных варианта совершенно несопоставимы по реалистичности!»

Но тут приходит скептик и говорит: да, но вы все-таки не доказали точно и строго, что религия возникла из выдумки и не имеет фактических оснований. Вы не доказали, что таких оснований нет. И более того, этого нельзя доказать уже из-за признаваемой вами неисчерпаемости мира.

Принцип бритвы Оккама

Действительно, чтобы доказать, что в каком-то процессе реализуется такой-то механизм, надо отбросить все другие механизмы, доказать, что они здесь не работали. А мы вроде бы положились только на естественность и очевидность одного механизма. Так-то оно так, но, с другой стороны, все же, видимо, следовало бы учесть, что об истинности религиозных представлений не свидетельствует достоверным образом ничто. Тогда с какой стати вообще о ней говорить? Ее реальность мыслима? Но мало ли о чем можно вообще помыслить? Например, о кентаврах (или телепузиках). Не обязаны же мы специально доказывать их отсутствие только лишь на том основании, что о них ходят или ходили разговоры! Как раз по такому случаю высказался однажды Шелли [6]: «Говорят, возможно, что мы будем продолжать наше существование таким образом, который в настоящее время для нас совершенно непостижим. Это в высшей степени неразумное предположение. Оно налагает на сторонников уничтожения (т.е. противников вечной души. - В.Г.) тяжесть доказывать отрицательное в вопросе, в то время как положительное здесь не подтверждается ни одним аргументом и по своей подлинной природе находится за пределами человеческого постижения. В самом деле, достаточно легко составить какой-либо тезис, относительно которого нам ничего не известно, - и не особенно нелепый, и сам по себе непротиворечивый, - а затем требовать его опровержения!»

То есть рассматривать и критически оценивать надо все-таки реалистичные механизмы, а не все абстрактно возможные. Если уж не получится с обычными, тогда, возможно, придется обратить внимание и на необычные механизмы, а пока хорошо получается с обычными, не сверхъестественными. Это есть естественное и необходимое для науки о реальности требование принципа бритвы Оккама.

Фифти-фифти, или Вероятностная оценка альтернатив

Во-вторых, все же и этот ограничивающий серьезно рассматриваемые варианты довод - требование реалистичности механизма - часто отвергают, что формально всегда имеют право сделать. И доводят этот «плюрализм» до полного равноправия всех абстрактно возможных конструкций. Часто невозможность в неисчерпаемом мире строго доказать какой-то механизм и отвергнуть другой, хотя бы и самый несуразный, неявно представляют так, как будто эта невозможность оставляет равную возможность, вероятность для конкурирующих гипотез, так сказать, пятьдесят на пятьдесят, фифти-фифти. Это, разумеется, совершенно беспомощно и неверно методологически.

Вообще требование совершенно полной доказанности всего относящегося к делу, а это значит - всего на свете, - пытаются предъявить к познанию реальности по недоразумению, смешивая познание реальности с математикой, пытаясь распространить математическую строгость и критерий доказанности на познание реальности. Следующие из этого требования следствия стоило бы обратить против недовольных нематематической неполнотой реальных доказательств, предложив им, например, прекратить пользоваться вилкой до тех пор, пока они строго однозначно не докажут хотя бы себе, что в следующий раз, независимо от предыдущей практики, они не выколют себе вилкой глаз. Зачем так рисковать - при пятидесятипроцентной-то вероятности?

В реальности неабсолютно полная доказанность не означает полной недоказанности, как обстояло бы дело в математике. А именно в такой последней формальной, абстрактной постановке и берут следствие неабсолютной доказанности агностики. Разница, конечно есть. В математике доказанность означает полную достоверность, кроме которой ничто не принимается во внимание, просто отсутствует. В знаниях же о реальности появляется другое понятие: большая или меньшая надежность или вероятность полученного вывода, заключения. Все мы знаем, что реально качества, в том числе надежность, имеют градацию, бывают разной силы, причем меняются непрерывно, а не скачками от наличия до полного отсутствия. Те, кто отрицает информативность не совсем достоверного доказательства в реальности, поступают так, как будто этих непрерывных изменений качеств нет, как будто мир кардинально меняется от точки к точке в отношении силы и вида воздействия на обстоятельства и результаты нашей деятельности, на происходящие события, так что знание об одной точке как будто совершенно ничего не говорит о соседней и бесполезно для деятельности с ней. А это опровергается всем опытом человечества. Такой скачкообразности мы как раз никогда и не видели, а это что-нибудь да значит. Весь опыт говорит, что в природе существует некоторая относительная устойчивость: малые изменения обстоятельств обычно мало меняют последствия. Это вывод о реальности происходит не из абстрактного предположения о возможности всего и даже не из какого-то специально предпринятого опыта, а из всей человеческой практики. Фактически это есть экспериментальный факт более обоснованный, чем какой-нибудь конкретный закон Ома. Если бы этого не было в какой-то степени, наша жизнь была бы просто невозможной. Наличие же - при дополнительном сглаживании эффектов воздействий конечной нашей чувствительностью, см. [7, 8] - позволяет нам удерживать связь последовательных событий и с некоторой надеждой и основанием опираться на не слишком далекие экстраполяции. И именно это означает вывод диалектического материализма о наличии объективного содержания в знаниях и относительной истины в теориях.

Подчеркиваю особую, принципиальную конструктивную важность небесконечной требовательности субъекта (и вообще всего ощущающего) к точности результата. Без этого качества переход к другой точке радикально менял бы ситуацию, и никакая экстраполяция не была бы продуктивной. И знание надо понимать не абстрактно-объективно, отрешенно от отношения к субъекту, вне связи с его делами, а деятельностно, именно как опору для результативной деятельности, в которой совместно задействуются, эффективно принимают участие как свойства объекта, так и субъекта. На самом деле по-другому знание и понимать-то невозможно, а это невозможное и ненужное абсолютное как раз и используют неосознанно-метафизически путаники-агностики и выдают свое «не знаем, нельзя» в качестве последнего - и не нужного, не интересного нам, не касающегося нас - слова. Диалектика абсолютной и относительной истин вынесла им свой взвешенный приговор.

А если мы все же попадем под превосходящее наши сглаживающие способности воздействие, то все же есть некоторые свидетельства, что это бывает далеко не всегда, не ежесекундно, так что знание о прошлом - ином - не совсем никчемно. Люди же, полностью отвергающие обоснованность и полезность всякой экстраполяции, то есть любой опоры на прошлый неполный опыт, сами в этом утверждении основываются на неограниченной экстраполяции (неполноты знания), да к тому же при наличии множества явных, жизненных контрпримеров.

Во всяком случае, вряд ли кто станет возражать против утверждения, что он сам знает больше, чем амеба и даже чем ребенок (отбросим на время кокетничанье относительно разнокачественности их знаний и невозможности их сравнивать). Но это утверждение означает, что знание может расти. Утверждение из того же ряда - например, что воробьи на Луне не водятся - тоже не вызовет возражений у нормального и не совсем темного человека. Но философ, утверждающий о бесполезности знаний, об их ненакоплении, о невозможности применить их в другой ситуации, о радикальной важности не исключенной возможности всему пойти в следующий момент прахом, стерев все наши «знания» одним махом, важности, которую мы вроде бы обязаны учитывать каждую секунду и ни о чем другом не говорить и не думать, - почему-то тоже считается нормальным человеком и, более того, даже почтительно уважаемым за смелость и оригинальность ума, которыми он еще и бравирует, на что в общем-то в наше время, если говорить серьезно, смешно и досадно смотреть.

Теперь вернемся к вопросу об одинаковом отношении к альтернативам. Так разве мы, зная многое о реальности, например, о жизни, распорядке и привычках человека, при необходимости с ним встретиться будем бесконечно широко гадать, например, попробуем искать этого человека на луне? Ведь так получается у тех, кто отвергает реальную полезность знаний, ссылаясь на априорную возможность радикальной ошибки! Конечно никто и никогда, будучи в здравом уме, так не поступит. (Во избежание недоразумений замечу, что я рассматриваю здесь только случай здравого ума.) Отвергать полезность любых не абсолютно доказанных знаний - это значит отвергать весь опыт и реальную практику жизни. Когда мы хотим вернее встретить какого-то человека, мы идем туда, где он обычно бывает в это время. Применяем нечто вроде интуитивной вероятностной оценки. Такого же рода - вероятностная - оценка приложима и к итоговой оценке действительности или выдуманности религиозных представлений (суеверий). Об их действительности убедительно не говорит ничто, в то время как процесс ее человеческого происхождения явно, отчетливо и бесспорно виден во всех его фазах и особенностях. Поэтому процесс возникновения религиозных представлений явно был естественным человеческим, и ни о какой боговдохновенности не может быть речи. Этот вывод не доказан абсолютно строго - как в математике, - но все же доказан так основательно, что для знающего обстоятельства человека никаких сомнений быть не может. Вероятность наличия сверхъестественных сил равна нулю, религия оказывается ошибочной ветвью на древе познания, появляющейся в гнетущих и малопонятных условиях жизни и поддерживаемой определенными социальными силами и обстоятельствами. И это твердое мнение - вовсе не вера, подобная слепой или гадательной (на всякий случай!) религиозной, а ожидание, основанное на знании предыдущей истории и практики и экстраполированное в будущее на основании того же знания.

Задача согласования термодинамики и механики: противоречивые результаты и требования

Теперь посмотрим на другой случай прояснения ситуации.

Известны трудности согласования термодинамики и механики. Обе теории говорят об одном мире, но их высказывания о нем различны и противоречивы. Все их мы тут рассматривать не будем, а поговорим только об оценке степени неравновесности системы, определении фазового объема и его поведении.

В термодинамике есть понятие равновесного и неравновесного состояний системы. Однако молекулярно-кинетическая, то есть механическая основа системы отрицает такое понятие в качестве объективного. Так, в учебниках неравновесное состояние газа в сосуде часто иллюстрируют картинкой с мысленной перегородкой сосуда, когда в одной половине оказывается мало частиц, а в другой - много:
в этом случае, мол, состояние неравновесное. Но при этом упускают, что разбиение - мысленное! - можно провести по-другому, тогда и оценка состояния окажется другой.

Фазовым объемом системы называется совокупность микросостояний - всевозможных наборов координат и импульсов частиц, дающих одно и то же наблюдаемое макроскопически состояние. Утверждается, что более равновесным состояниям соответствует большее число возможных микросостояний, то есть больший фазовый объем. Второй закон термодинамики утверждает, что системы стремятся к равновесию, то есть фазовый объем - к максимуму (как и энтропия, которая пропорциональна логарифму фазового объема). Однако есть механическая теорема Лиувилля, утверждающая, что фазовый объем сохраняется (следовательно, энтропия, которая, как всем известно, стремится к максимуму, тоже не должна изменяться)!

Есть еще и другие непонятные несообразности. Парадокс сидит на парадоксе и парадоксом погоняет. И это все тянется больше ста лет. Правда, в учебниках об этом пишут редко и скупо. Замечу на будущее, что эти трудности появляются при рассмотрении (подходе, понимании), когда макросостояние и его параметры считаются порождаемыми самой механической первоосновой на том же чисто объективном уровне существования.

Так вот в давние времена я пробовал поискать разбиения или их комплексы, чтобы, с одной стороны, получилась хоть какая-то функция оценки неравновесности, зависящая от вроде бы очевидного фактора - равномерности распределения частиц по объему, а с другой - чтобы оценка не зависела от формы объема, о которой в термодинамике нет речи - там объем выступает как число (скаляр). Но никакие ухищрения не привели к успеху. А ведь система очень проста и легко просматривается: хотя бы квадрат с частицами внутри. Даже неясно, на каких размерах останавливать разбиение. В действительности здесь просто проявилась несоизмеримость объема и точек: вероятность любого расположения частиц в объеме равна нулю, и ввести какое-либо объективно определенное разбиение невозможно, не говоря уж о получении независимости от формы объема. Выходит, нетривиальная объективная оценка степени неравновесности расположения частиц в сосуде невозможна, то есть сама по себе система такой характеристикой не обладает.

Как будто бы нужна была какая-то ненулевая величина, хотя бы вроде минимального элемента разбиения. Сама микросистема (то есть система механических частиц) изображалась одной фазовой точкой, и из нее самой нельзя было получить фазового объема ненулевого размера. Между прочим, фазовый объем имеет размерность так называемого действия. Как раз такая размерность у квантовой постоянная Планка. Классическая механика характеризуется нулевой неточностью в действии, квантовая механика - конечной неточностью, или неопределенностью (постоянной Планка). Последнее означает невозможность указать состояние системы с такой же точностью, как в классической механике - указать одновременно координаты и импульсы с любой точностью. Уже давно стоит вопрос о том, существуют ли более определяющие субквантовые (их называют скрытыми) параметры, которые помогли бы уточнить состояние лучше, чем допускает квантовая механика. Пока большинство физиков считает, что такие параметры противоречили бы квантовой механике, хотя некоторые известные физики с этим не соглашались, например Эйнштейн и де Бройль. Иногда связь скрытых параметров и квантовой механики сопоставляли со взаимоотношением механики и термодинамики, но параллель далеко провести не удавалось как по причине неясностей с обоснованием термодинамики, так и из-за формальных теоретических запретов скрытых параметров в квантовой механике.

Таким образом, весьма желательно было найти у сосуда с частицами что-то характерное ненулевое, тогда с описанными парадоксами, возможно, стало бы полегче. В конце концов пришла мысль о важности того, что частицы не чувствуют стенок, пока их не касаются, как бы предоставлены сами себе. И после небольших проб оказалось, что по этой причине определить энергию частиц по давлению, замеренному в течение некоторого интервала времени, можно лишь с ошибкой, обратно пропорциональной этому интервалу. То есть контроль над системой с помощью макропараметров характеризуется ненулевой неточностью с размерностью действия!

Прояснение. Задача перевыполнена!

И тут все озарилось светом понимания! Несомненно, это было именно то, что нужно, и для многих аспектов:

1) Получилась по крайней мере затравка для фазового объема, которого на уровне механики не было.

2) Полученная неточность явно характеризует не систему саму по себе, а контроль над ней, что разводит вроде бы противоречащие свойства на разные уровни или сферы существования: одни - механические - остаются на уровне действительной (или постулированной в модели) реальности, а другие - так называемые макроскопические - порождаются там, где есть контроль над системой, то есть в сфере субъективного. Поэтому фазовый объем, как характеристика неточности контроля, может расти.

3) Логарифм неточности в действии очевидно связан с энтропией, поскольку а) они обе сохраняются на адиабате, б) по смыслу приводят к худшим условиям получения работы - чем неточность контроля больше, тем меньше мы можем получить полезной работы и в) неточность контроля явно может увеличиваться, соответственно - энтропия расти.

4) Получилась модель теории со скрытыми параметрами. Теория оказалась двухуровневой. Следовательно, доказательства невозможности скрытых параметров в квантовой механике, основанные на одноуровневых моделях [9], не универсальны и потому не могут служить действительным запретом скрытых параметров [8, 10]. Не только возможно, но и несомненно, что парадоксы, возникающие при попытках получить термодинамику как следствие механики, имеют ту же природу, что и нестыковки, запрещающие скрытые параметры. В обоих случаях пары (механика - термодинамика) и (скрытые параметры - квантовая механика) рассматривались на одном уровне существования, что было обычным редукционистским и объективистским упрощением, то есть ошибкой.

Вот сколько положительных и естественных следствий, касающихся всего круга подходящих явлений и удачно их объясняющих и согласующих, последовало за обнаружением неточности контроля над системой в термодинамике. Явно эти соответствия не были случайными, что и подтверждало дополнительно правильность нового общего представления.

Приведение к очевидности согласованности картины как доказательство

Подобных открытий, пониманий и прозрений бывает много, в том числе при обычном обучении, когда тебя наводят, и ты, наконец, понимаешь, что к чему и как все складно. Вот, к примеру, в школьной истории разгромы крупных восстаний рабов и крестьян сопровождали словами типа: «...но эти восстания не могли победить и были обречены на поражение, потому что время не пришло, и рабы (или крестьяне) не могли создать...» Более глубокая причина этой обреченности интриговала, но на том этапе не сообщалась. Когда же речь пошла о временах крупного машинного и тем более монополистического производства, стало, конечно, ясно, что рабам и крестьянам и в самом деле приходилось надеяться разве что на бога, а в историческом материализме действительно что-то есть.

В каждом отдельном случае попытка объяснить, втолковать, убедить, заставить признать нечто кажущееся правильным сводится к показу по пунктам ясности и складности получающейся картины, к естественному объяснению всех относящихся к делу моментов.

И вот смотришь на все эти примеры и думаешь: а где же доказательство, как вообще доказывать? Хотя вроде и невозможно подумать, что в каждом отдельном случае кто-то не примет данного конкретного объяснения (правда, это бывает сплошь и рядом) - кто будет спорить, видя все это, всю эту естественность, неизбежность и бесспорность? Но сбитый с толку формалистическим пониманием под настоящим доказательством только подобного математическому, даже не подозреваешь подумать, что доказательство - лучшее или не лучшее - перед тобой. И наконец - новое озарение: да вот оно, доказательство-то: сама эта ясно видная, неопровержимо и бесспорно показанная естественность, складность и согласованность всей картины, увязанная со всем остальным знанием! Согласованность всех частей - основной и важнейший критерий истинности представлений, теорий, взглядов. Большего доказательства на данный момент не может быть. И понимаешь, что приведение к такому состоянию видения и составляет метод доказательства в реальности, если не стопроцентного, то и не совсем пустого.

Теперь стоит различные моменты и связи рассмотреть подробнее.

а) Осознание очевидности и следующее отсюда понимание достижения истины - это совершенно то же, что и обычное понимание ранее непонимавшегося, как раз то, что мы делаем постоянно, только первое - это просто решение более важных и сложных по знаниям теоретических проблем. Осознание очевидности - это приход понимания непротиворечивой связи событий (в отличие от перечисления обстоятельств). «Эврика!» - это и был приход понимания, и оно же было приближением к доказательству. Хотя и по различным причинам и в разной степени не понимавшегося, но первое и второе больше относятся к проблематичным ситуациям.

Когда все оказывается связанным верно, все сошлось, и мы даже видим теперь, как и другие проблемы, прежде казавшиеся вроде бы не связанными с первой, становятся понятными, как все озарилось светом понимания, и все расположилось на своих местах - эта ясность и очевидность, выступающие настолько отчетливо и бесспорно, что возникает восклицание - конечно! вот оно как! иначе и быть не может! все ясно и понятно, ура, ура, ура! - и есть доказательство истины в реальности.

Конечно, если что-то сошлось и согласовалось в небольшой группе фактов или положений или идей, то совсем не обязательно эта согласующая идея должна оказаться совсем уж правильной. Она может не встроиться или плохо встроиться в описание, согласование более широкого круга фактов. В этом случае она оказывается гипотезой ad hoc (к данному случаю), она временно, за неимением лучшего систематизирует эту относительно узкую группу явлений. Как говорят, лучше плохая теория, чем никакой, поскольку теория дает возможность хотя бы задавать вопросы и расставлять ориентиры, которые в дальнейшем можно будет уточнять по новым фактам. Иногда, правда, в качестве очевидного берут привычное и не всегда верное, однако в конце концов неуместность неправильного становится видной при расширении опыта, и прежняя согласованность теряется, что требует коррекции представлений.

Я пишу в общем-то известные истины, но все же иногда следует подробно разъяснять даже вроде бы совсем очевидное.

б) Вторым вопросом у нас оказалось: что же такое есть очевидное? Это есть усмотрение согласования всего, что причастно к этому (данному) вопросу и сама уместность этого вопроса.

Вообще, с точки зрения диалектики эта система доказательства истинности решения, истинности доказательства, истинности усмотрения очевидности (и самой истины) в данном случае - представляется естественно присущей диалектике и в ней сама собой разумеющейся. Это есть часть диалектической теории. Задачей методологии в целом является усмотрение и иллюстрация этой схемы, осознание, приведение в рабочее состояние и введение в обиход. Последнее означает постоянную настроенность, привычку, метод подходить к реальным задачам комплексно, не хвататься за них обрывочно, беря исходные позиции случайно или из обыденного сознания или из пристрастий определенных групп. Это означает переход к рассмотрению вопросов научными методами, даже в обыденных делах - освобождаясь от бытовых мифов, хотя, конечно, и на разных уровнях строгости, требовательности и серьезности (В связи с необходимостью соразмерять требовательность с существом самой задачи интересно замечание А.Ф.Лосева и А.А.Тахо-Годи о близкой идее Платона [11], «которая всегда привлекала к себе самые несхожие умы и которая тоже доставила Платону тысячелетнюю славу. Идея эта заключалась в борьбе против излишеств психологизма и субъективизма, в борьбе против сугубой изысканности и изощренности, в борьбе против философского декаданса. Платон проповедовал идеал сильного, но обязательно простого человека, в котором душевные способности не дифференцированы настолько, чтобы противоречить одна другой, и не настолько изолированы от внешнего мира, чтобы противостоять ему эгоистически. Платон безусловный проповедник всевозможной гармонии - внутри человека, в обществе и в космосе.» ).

Тут, как и всегда, возникает вопрос: как определить эти уровни строгости? И как всегда, правильный, хотя и не совсем понятный ответ - да в меру! Ведь «древние греки недаром говорили, что последний и высший дар богов человеку - чувство меры», по свидетельству Тургенева [12]. Не надо доводить ничего до абсурда, в том числе точность и строгость.

В общем, взгляд на мир должен быть пропорциональным, гармоничным и тем самым адекватным ему самому, включающему и нас.

И опять же встает вопрос: какой же взгляд пропорциональный? Да тот, который вырабатывается самым широким согласованием. Но, конечно, совершенно определенно критерия указать здесь нельзя. Наилучший ответ дает развитое понимание и интуиция, пришедшие на основании широких знаний, анализа и синтеза к очевидности. Кто из конкурирующих авторов прав? Да тот, кто рассмотрит вопрос шире и глубже, и результат у которого благотворно воздействует на более широкий круг старых проблем, тот, который опирается на более широкие знания, тот, которому понятны ошибки другого. Очевидность механизма, естественность появления и объяснения, согласованность частей усматриваются при знании частей и проблем их согласования - то есть того, что надо было получить, того, каков материал, какие препятствия к согласованию существовали. Надо чувствовать, что может быть хорошим решением.

Таким образом, очевидность - это дело не простое и легкое, а требующее многих - более или менее достаточных - знаний. А вообще для овладения знанием не исходят из какой-то исходной и окончательной вневременной ясности и очевидности (как у Декарта), а приходят к определенной ясности и очевидности в результате процесса познания.

в) В различении истины (хотя бы и приблизительной) от фантазий, галлюцинаций и вообще неверностей, ошибочных представлений или просто несколько худших решений естественна параллель с различением состояний бодрствования и сна Гегелем. Разница только в том, что теперь оба состояния (представления) находятся и анализируются в сфере сознательного и ясным разумом. Единственное, что требуется при сравнении - отстранение от всякой заинтересованности помимо усмотрения истины.

«Различие между сном и бодрствованием рассматривается как один из мучительных, так их можно было бы назвать, вопросов, с которыми обычно обращаются к философии... Трудность, которая появляется при различении обоих упомянутых состояний, возникает, собственно, только постольку, поскольку мы причисляем ко сну и сновидения (то есть помимо самого физиологического процесса сна. - В.Г.) и затем определяем представления бодрствующего, рассудительного сознания также только как представления, чем в равной мере являются и сны. При таком поверхностном определении представлений оба состояния, конечно, оказываются совпадающими, так как не рассматриваются их различия; и в этом случае при каждом указании на отличие состояния бодрствования от сна можно будет возвращаться все к тому же тривиальному замечанию, что и состояние бодрствования тоже ведь содержит в себе только представления.

Однако для-себя-бытие бодрствующей души, понятое конкретно, есть сознание и рассудок, и мир сознания, проявляющего рассудительность, есть нечто совершенно другое, чем только картина, составленная из голых представлений и образов... Бодрствование есть конкретное сознание ... взаимного подтверждения каждого отдельного момента его содержания посредством всех других в той же картине созерцания. При этом нет необходимости, чтобы это сознание было отчетливо развито; но эта всеобъемлющая определенность все же содержится и имеется налицо в конкретном самочувствии» [13] (...которое не содержит памяти об обыденно замечавшихся бы парадоксальностях, указывающих на ненормальность, необычность бытия, - так же, как успешная проверка на согласованность построения содержит в итоге запоминаемое обоснованное удовлетворение при опускании промежуточных конкретностей).

Аналогично осознание превосходства одной теории над другой в реальности возникает в усматривании того, что она обеспечивает больший круг взаимного согласования наблюдений и необходимых привходящих обстоятельств. При этом все различные данные и частные теории, а также принимаемые как правила и условия общие положения взаимно подтверждают друг друга. Именно поэтому совершенно ошибочными являются часто встречающиеся предложения явных прожектеров заново, практически с чистого листа переписать более или менее работавшую прежде достаточно общую теорию, например - всю физику или философию. Их построения, поневоле более узкие, не поддерживаются массой других фактических знаний, и являются, выражаясь по-гегелевски, чисто случайными.

Все наши немолодые образованные люди знают об общественно-исторической практике как критерии истины. Каким же конкретным образом он работает? Как необходимость согласования новой теории или модели со всем уже имеющимся знанием. Непосредственное действие этого критерия, то есть учет всей этой практики, происходит через согласования нового знания со всем уже накопленным, новой теории или представления со всеми другими имеющимися к данному моменту теориями и представлениями, которые и отражают и представляют в этом плане всю предшествующую общественно-историческую практику (само собой - в первую очередь согласование происходит с непосредственно относящимися к делу теориями). Требуется, чтобы в итоге получилась единая, полностью согласованная система теорий и вообще знаний, для чего и старое знание может быть скорректировано. В результате не одна только новая вырабатываемая теория выступает как страдательный, критикуемый и оцениваемый объект, но и старое знание. Поэтому с усваиванием нового знания меняются в той или иной мере и базисные положения знаний, так что новые исходные положения, принципы и требования, предъявляемые к очередному этапу познания, не остаются вечно неизменными, а с течением времени развиваются. Таким образом, наука не исходит из каких-то вечных принципов, а сама их разрабатывает и развивает. Да и откуда ей их взять, когда она еще мало знает почти обо всем, в том числе и об этих принципах? Она сама и должна их узнавать, и не чисто логически, а из практического знания мира, потому что только из самого мира можно узнать, что в нем можно делать, а чего нельзя, что хорошо, а что плохо. И теория познания диалектического материализма сама имеет в виду и требует как необходимое и неизбежное собственную коррекцию в соответствии с ростом знания. Говорить, как иногда это делают, о догматическом диалектическом материализме не приходится.

В заключение этого пункта надо сказать, что так как полной, абсолютной очевидности правильности знаний о мире в реальности не бывает, если не учитывать кажущейся, то максимально возможная очевидность (просто картина, представление) на данный момент должна включать также видение или чувствование неясных пунктов.

г) Что такое диалоги Платона в методологическом плане? Это есть изображение процесса выяснения истины путем приведения к очевидности, когда все участники (и слушатели) диалога соглашаются с таким-то выводом (итогом) в данном пункте, приведения методом согласования относящихся к делу пунктов, причем согласование совершается с помощью контрпримеров, обычно предъявляемых Сократом, после чего (в результате учета которых) выявляется правильное направление на очередной остановке (или перекрестке) на пути к финишному заключению.

Следует отметить, что вообще-то сама возможность достижения конца этого процесса в конкретных случаях неразрывно связана с конечными (ограниченными, небеспредельно критичными) требованиями к ответу, результату. Об этом моменте, исходящем из относительной устойчивости ощущений, необходимом для возможности общения, существования теорий и вообще жизни, говорилось в [7]. Реально и исследуемые понятия всегда являются несколько размытыми, и требования к ответу тоже. Это неотрывно от субъективного. В противном случае пришлось бы до бесконечности уточнять (и усложнять) формулировку ответа, для чего потребовался бы как минимум бесконечный диалог с неисчерпаемым деревом разветвлений обстоятельств и характеристик. А при конечной требовательности к точности верность объяснения можно увидеть, и оно справедливо уже и только на модели, которая все же есть упрощение, притом конечное. Иначе вообще нельзя было бы действовать результативно и продуктивно.

О контрпримерах

Разрешение проблемы и выстраивание и подчистка результирующей теории, не слишком простой, совершается с помощью поиска контрпримеров, чтобы определить пределы истинности теории и скорректировать ее, а также построить интерпретацию.

Положение с контрпримерами в математике и в науке о реальности, например, в физике, отличается радикально. По-видимому, в математике контрпримеры, во-первых, не слишком или даже вовсе не многочисленны (в одной и той же проблеме), во-вторых - для совершенно определенного отвержения решения или подхода достаточно одного контрпримера, и никто не станет с этим спорить. В физике же нестыкующихся пунктов может быть море, причем соответствующие противоречия могут быть разной силы и разной широты действия, так что бывает неясно, стоит ли те или иные учитывать в данный момент или в данной теории. Ведь в математике все входные условия явно перечисляются, а в физике их и много, и их еще надо увидеть и осознать. Физика стоит перед необходимостью как-то более или менее адекватно описать конечной теорией нечто из неисчерпаемой реальности. Поэтому нужна какая-то развитая опытом интуиция для того, чтобы где-то разумно остановиться и с нужным весом учесть - часто многочисленные - обстоятельства. Бывает весьма мучительно смотреть на иных математиков, с первого взгляда (или даже слуха) на проблему резво предлагающих - к сожалению скоропалительное - решение.

Невозможность однозначно формально доказать правильность предложенной теории, в связи с неисчерпаемостью реальности и обратностью задачи, является, конечно, чрезвычайно отягчающим обстоятельством. У знакомящихся с ней зачастую имеется другая шкала (веса) приоритетов, поэтому они, во-первых, могут вообще не видеть ее надобности, во-вторых - могут выдвигать не относящиеся к делу контрпримеры, причем, так сказать, паки и паки, в-третьих - не улавливать согласованности новой теории с действительно относящимися к делу данными. В математике же достаточно формальной проверки.

Проверка очевидности - связности и согласованности всей системы

Надо отметить разницу между окончательным, с помощью анализа разумом, усмотрением очевидности и состоянием «осенило!» - первоначальной догадкой в правильном направлении. Осеняло и осеняет многих и по разным поводам. Например, автор одной известной широкой публике 60-х годов прожектерской книжки рассказывал, что его однажды, когда он в конце зимнего дня стоял на платформе электрички и смотрел на закат солнца, осенило, что выход в сложных, занимавших его физических проблемах - в шарнирной системе координат! По многим популярным публикациям известен также случай, когда человек утверждал, что под наркотиком на него находят озарения и он начинает проницать глубокие истины. И вот однажды при специально предпринятой попытке зафиксировать какой-нибудь его прорыв в знании и понимании была записана одна такая глубокая истина: «Здесь пахнет нефтью» (возможно, на исходном языке это был бензин). Видно, у одурманенного человека весь мир свелся к этому запаху.

Вообще проверка, рассмотрение должны вестись исключительно разумом, всем его арсеналом. На этапе проверки согласованности схемы, претендующей на правильную, верно объясняющую, никакие подсознания и мистики не должны играть никакой роли - только, как говорится, здравый ум и твердая память. Озарение может быть и случайным, может быть инициировано подсознанием или чем-то еще, например случайностью, но проверка и приведение к выводу, совершение заключения должны делаться сознательно, с открытыми глазами и с полным (максимальным) пониманием ситуации. После того, как выработана наиболее полная модель рассматриваемой ситуации, в свои права должна вступить логика.

Это приходится говорить особенно потому, что иногда исследователи, пытающиеся рассматривать процесс познания со стороны устройства душевной сферы, придают слишком большое значение сбоям мозга и его склонностям в построении результирующей объясняющей схемы. Однако на заключительном этапе отработка такой схемы происходит под контролем отчетливых, практически формальных доводов, когда сбои сознания не играют никакой роли, поскольку сразу же становятся заметными другим как нарушения логики. Какой-то нужной способности мозга может не быть в данный момент у конкретного человека. Ну, например, помрачен у него разум. Или знаний маловато. Но научное сообщество проверит и явные фактические или логические несообразности обнаружит. Так, грамотным людям обычно видны упущения и ошибки прожектеров.

Полнота проверки согласованности схемы может быть проблемой. В физике в конкретном вопросе может быть очень много аспектов, которые одновременно трудно осмотреть, перечислить. Их может быть, с мелкими ответвлениями, даже слишком много для некоторого этапа рассмотрения. Тогда, во-первых, они обычно рассматриваются по очереди, чему способствует наличие письменности. Во-вторых, для рассмотрения могут строиться иерархические - по уровням важности и общности - структуры с последующим рассмотрением по пунктам и с тем необходимым результатом, что во всех случаях во всех пунктах все понятно сшивается. Обычно у уже работающего в данной области человека такие структуры в основном оказываются приблизительно построенными - человек примерно чувствует (понимает, знает), какого рода эффекты в каких пунктах могут произойти от того или иного решения. И в-третьих - весьма желательна у физика интуиция с постоянной настороженностью и критическим прокручиванием в уме всей совокупности вопросов, связей и согласований, чтобы не упустить чего-нибудь существенного для дела.

Об уклонении от выводов

Но все же как ни силен разум, а выводы человек сплошь и рядом делает не только по его указаниям, но и по привходящим обстоятельствам.

Так, вспомним, что все объяснения термодинамической необратимости из одной только механики (а не при механике!) - очевидно неправильны, поскольку есть запрещающая ее простая и ясная теорема Пуанкаре о (квази)обратимости движения механических частиц в модельном случае замкнутой изолированной системы (ну и другие подобные выводы из свойств механики). Есть также четкие свидетельства по меньшей мере принципиальной дефектности эргодического подхода (Н.С.Крылов, А.А.Власов, Д.Тер-Хар, Р.Балеску). Однако эта очевидность большинство авторов не впечатляет и не убеждает в необходимости всерьез (а то и надолго) взглянуть на проблему и иногда хоть на время приостанавливать писание формул. Человек уклоняется от прямого вывода из бесспорных фактов, смазывает заключение в пользу прежней, фактически опровергнутой парадигмы. Так что попытки все же построить термодинамику впрямую из механики, так, чтобы термодинамика была столь же объективной, как и механика, и не была бы ничем принципиальным в своих результатах обязана субъекту, продолжаются. Хорошо еще, что были ученые, которых поистине мучила эта проблема и которые особо обращали на нее внимание научного сообщества. Особенно яркими и принципиальными здесь были Н.С.Крылов и А.А.Власов, а сейчас, по-видимому, Р.Балеску. Первые два предложили здесь свои решения, оба неверные. Последний сознательно предложил пока пользоваться старым аппаратом, но помнить о его необоснованности. Во всяком случае, они не пытались замести трудности под ковер и постоянно указывали на несостоятельность обычного обоснования термодинамики и статистической механики.

Лучшее осознание дефектов теории после нахождения правильного решения

Но та очевидность несостоятельности обоснования термодинамики становится еще более убедительной, приемлемой и еще более очевидной, можно сказать - максимально очевидной, когда появляется положительное решение, снимающее противоречия, объясняющее появление и место термодинамики иным путем, чем следствием из самой механики. То есть очевидность, ее мощь и весомость могут нарастать при расширении фронта охватываемых явлений и при соответствующем росте знаний. Тогда помимо того, что парадоксы снимаются, всё становится на свои места, и причины прежних затруднений становятся понятными. А ведь при наличии только отрицательных утверждений некоторая парадоксальная неясность, неочевидность всей проблемы все же остается: остается сама неясность того, что же делать с этой термодинамикой, какой же путь может быть, кроме как прежний отрицаемый? Само отрицание остается под сомнением, под давлением другого отрицания. Кажется, что положение не так серьезно, его можно исправить какими-то мелкими, хотя пока и непонятными корректировками. И при появлении приемлемого решения это давление старого с облегчением снимается.

Здесь действуют причины как психологические, так и связанные с объемом имеющегося знания. Более общее решение захватывает более широкий круг явлений и тем самым оказывается мощнее и сильнее и делает ситуацию максимально очевидной во всех предыдущих аспектах и некоторых новых. Без этого (расширения кругозора) даже при осознании противоречивости предыдущей парадигмы мысль все же тяготеет к ней, старается крутиться в ней или где-то рядом, не сходить с наезженной колеи, затушевать важность обнаруженных недостатков. Отрицательной информации бывает недостаточно для отказа от несостоятельного решения. Тут действует не логический разум, а как раз его недостаток, компромиссный отход от него. Задачей разума здесь является не поддаваться на соблазны привычного, не затушевывать трудностей.

Что делать, когда обнаружены трудности в прежней теории, а решения пока нет? Ну, вовсе не всегда следует выбрасывать старое, до поры, до времени можно использовать прежние рецепты в хорошо установленных практически областях, ведь старая теория вернее всего возникла не просто так, на пустом месте. Но в общем следует помнить о наличии в теории дефектов. Наилучшая стратегия в познании - это, конечно, сохранять и всегда, хотя бы за кадром, иметь в виду все достаточно прочно установленное знание, причем с выявленными весами достоверностей, которые тоже есть знание. Требуется сознательное усилие или твердая привычка, чтобы при решении вопроса и оценке правильности решения использовать критерии из этого знания, а не склонности и пристрастия. Совершенно так же, как требуется, скажем, обращаться к сознанию и подавлять разумом непроизвольные, безотчетные страхи подсознания в темноте. Можно сказать, человеку все человеческое тут должно стать чуждо, он тут должен стать бесстрастной машиной по выработке вердикта. При принятии решения вопрос должен быть единственным: верно это или не верно, так это или не так. Это должно включать также и оценку надежности принимаемого решения.

Обнаружение правильного решения освещает старые несообразности, делает их более отчетливыми, потому что объясняет причину их происхождения - прямо как при историческом рассмотрении объекта. Бывает, такое понимание старых заблуждений и их неприятие становится настолько отчетливым, что затрудняет их изложение при написании отчета или рассказе о них - ведь как последовательно и логично изобразить несообразность? Старое представление с его противоречиями начинает казаться таким уродливым, что мысль протестует, отказывается последовательно излагать противоречивую вещь.

Есть сложные и совсем простые случаи, когда неправильность никак не понимается именно из-за незнания правильного. Вроде бы исходное и неправильно, но иначе, кажется, и быть не может, и исходное просто должно быть правильным, потому что само является (считается) эталоном.

Один такой очень важный, уже упоминавшийся пример - взятие математического критерия правильности - строгой формальной доказанности - за образец доказательства истинности, правильности в познании реальности (см. обзор в книге [14]). Обычно методологической несостоятельности такого требования вообще не видят, хотя о неисчерпаемости мира знают. И применяют его с особой претензией на научность, тем самым делая эту ошибку респектабельной, как бы отмывая ее. Выше было описано доказательство естественного происхождения религии на основе реалистического подхода к доказательству в противовес математикообразному, из которого вообще ничего нельзя получить. Оригинально, что сторонник религии критикует применяющих математизированный критерий за вывод о невозможности доказать существование бога. «Философы вообще исказили образ науки. Они могут изречь: “Наука доказала, что Бога нет”. Более хитрый философ выдвинул популярный тезис о том, что ни доказать, ни опровергнуть существование Бога нельзя.» ([15], с. 32.) «Канту принадлежит лукавый тезис о том, что существование Бога нельзя доказать и нельзя опровергнуть. Этот лукавый тезис соблазнил многих русских интеллигентов, включая великого писателя Л.Н.Толстого.» ([15], с. 34.) Тезис-то хоть и популярный, но вовсе даже и не лукавый, а вполне чистосердечный, но просто неверный, и его неверность произносящие его не осознают, как и автор [15] не знает настоящего критерия, хотя, по-моему, он ему и не нужен.

* * *

Касательно расширения знания и роста очевидности стоит заметить еще следующее. Говорят, в многознании много печали. Это верно лишь частично, и в основном только на некотором этапе, когда наивный оптимист с удивлением и разочарованием обнаруживает, что не все так прекрасно в этом лучшем из миров. При дальнейшем узнавании, и особенно при жизни в деятельности, свет знаний и умения наоборот - придает спокойствие и уверенность, ведь свобода - познанная необходимость.

Продолжение следует...

[Apo Korot]

Продолжение:

2. Против методологического разоружения

Ныне модно считать философию не наукой. Разброд в умах самих философов с количественным перевесом явно в пользу «нигилистов» хорошо виден по дискуссии «Наука ли философия?» в журнале «Философские науки» в 1989 г., начиная с № 6. Это поветрие идет как от людей, считающих себя философами, так и от специалистов других сфер, отчасти просто малограмотных, отчасти раздраженных разнобоем у философов. И те, и другие фактически считают философию болтологией. Из них профи, правда, думают, что в философии позволительно (имеет смысл, на то она и философия) высказывать бесконтрольно все, что взбредет в голову по поводу философических тем, о чем философ Гегель говорил [16]: «…философствование без системы не может иметь в себе ничего научного; помимо того что такое философствование само по себе выражает только субъективное умонастроение, оно еще и случайно по своему содержанию. Всякое содержание получает оправдание лишь как момент целого, вне которого оно есть необоснованное предположение или субъективная уверенность.» Это поветрие совершенно обезоруживающе и разрушительно. Все-таки и философия тоже может быть наукой, если она не ограничивается случайными мыслями, а систематически изучает мир и делает выводы, опираясь на весь опыт человечества.

С другой стороны, ученым «конкретных» наук полезно было бы послушать другое поучение Гегеля оттуда же: «Философия часто считается формальным, бессодержательным знанием, и нет надлежащего понимания того, что все, что в каком-нибудь знании и в какой-нибудь науке считается истиной и по содержанию, может быть достойно этого имени только тогда, когда оно порождено философией: что другие науки, сколько бы они ни пытались рассуждать, не обращаясь к философии, они без нее не могут обладать ни жизнью, ни духом, ни истиной.»

Отчасти мнение о ненаучности философии идет от плюралистских тенденций, имеющих происхождение на Западе в качестве результата логического развития важного течения тамошней методологии. Оригинальны история и судьба в 20-м веке у западноевропейской ветви теории познания, в основном применительно к физике. Во времена научного оптимизма, когда открытия сыпались как из рога изобилия, у методологов, не знакомых с диалектикой (хотя они, вероятно, о ней слышали и даже, возможно, читали), появился критерий верификации, который в простом варианте вылился для обычного физика-прикладника в очевидное для него требование строить теории по фактам, что он в общем-то и сам знал. Однако это простенькое, типичное для метафизиков и позитивистов решение довольно быстро было раскритиковано и дискредитировано явными к тому времени недостатками. Во-первых, теории вовсе не всегда идут строго по фактам, что лишает критерий требовавшейся определенности. Во-вторых, сами факты зависят от интерпретации, то есть от принятой теории или представления (не бывает фактов без интерпретации), так что в недиалектическом подходе получается порочный круг, и рост знания невозможен. В действительности же, как верно сказал весьма близкий к диалектике А.Н.Уайтхед, «существует один всеобъемлющий факт - развертывающаяся история Вселенной.» ([17], с. 550) Примерно как у Беркли в его «опровержении» материализма совершенно правильно получился как вещь в себе (сам по себе, без субъекта) только один объект - совпадающий со всей материей, что он необоснованно принял за недостаток материализма вообще, а не метафизического материализма, только и известного в его время. И в обоих случаях надо научиться получать отдельные более мелкие факты и объекты - без деятельностного подхода задача неразрешимая. Отсюда ясно, что задача установления критерия адекватности теории и правильности познания не так проста и прямолинейна, как представляется даже самым умудренным позитивистам. Но и не вовсе безвыходна.

Верификацию сменил выдвинутый К.Поппером критерий фальсифицируемости теорий, который триумфально шествует по миру уже полвека, а в последнее десятилетие официально завоевал и вузы нашего отечества. Мне кажется, что до выдвижения такого критерия трудно было додуматься. Мысль была хотя и естественно возникающая в размышлениях, но вроде тут же и уходящая. Оригинальной и, по-моему, даже уникальной особенностью критерия фальсифицируемости явилось то, что он уже не говорит о верности, адекватности или какой-либо точности теории, а оценивает только принадлежность ее к разряду научных, да и то скорее в отрицательном плане: теория не является научной, если она не фальсифицируема, что понимается как невозможность в принципе противопоставить ей (и даже помыслить) никаких возражений и опровержений. Тут сразу же появляется масса спекулятивных рассуждений о нефальсифицируемости ряда не уважаемых нами теорий. Но в действительности затруднительно вступить в спор только с невнятным бредом, да и то если его рассматривать изолированно, только самого по себе, без взгляда извне, не используя общее знание - ведь в противном случае можно поставить диагноз! Так что критерий фальсифицируемости есть чисто надуманная, не работающая, неконструктивная, пустая конструкция. Тот же Уайтхед раньше и гораздо точнее сказал ([17], с. 555): «Систематическое познание... в общем и называется наукой.» Никакому реальному ученому-практику никогда и в голову не придет проверить: а вдруг его измышления нефальсифицируемы? У этого критерия нет области приложения! И при этом множество образованных людей восторженно упоминают его в своих сочинениях. Поневоле вспомнишь мудрого Г.К.Честертона [18]: «Те, кого мы зовем интеллектуалами, делятся на два класса: одни поклоняются интеллекту, другие им пользуются. Бывают исключения, но чаще всего это разные люди. Те, кто пользуется умом, не станут поклоняться ему - они слишком хорошо его знают.»

Научные модели мира и общезначимость науки

Но у критерия фальсифицируемости есть одно положительное качество. Его относительно нетрудно запомнить к экзамену. Но в последнее десятилетие у нас гораздо больше стали «проходить» и Э.Гуссерля - тоже в связи с той же злосчастной проблемой истинности отражения и познания. У него короткой шпаргалкой не отделаешься, а уж связи массы терминов и их понимание уловить еще труднее.

Однако если посмотреть на суть разбираемых им вопросов и на ракурс, в котором Гуссерль смотрит на проблему, то окажется, что и они не имеют практического приложения в работе реального исследователя природы и общества, разве что кроме психологов при рассмотрении ими некоторых проблем их сферы.

Надо отметить, что вместо зависящего от вполне субъективных особенностей простого чувственного одномоментного знания и отражения какого-то состояния мира, с которого начинает анализ Гуссерль, в науках о природе и обществе изучается поведение, связь вещей, которые отмечаются и понимаются не чувствами, а умом, фиксирующим, обрабатывающим и сопоставляющим чувства, действия и результаты.

Некоторое время назад я был удивлен, озадачен и не сразу осознал смысла вопросов в интернетной конференции, когда ко мне как к физику обратился кто-то, видимо, связанный с психоанализом, за пояснениями: какую роль играют особенности, склонности, ошибки, неточности, сбои работы мозга в построении какой-нибудь физической теории? Я никак не мог понять, как и в какой этап приделать этот вопрос к процессу порождения теории. Потом все же осознал, что мы существуем и думаем в разных мирах. Они представляют (я не думаю, что обдуманно, а просто бессознательно переносят свой привычный опыт), что физическая теория возникает как впечатление от мира, как субъективная картина - вроде чувственного отпечатка мира, видимого именно данным субъектом с его личными ощущениями и строем чувств. Но это совершенно не так. Физическая теория не создается как картина кистью из чувственного субстрата по образцу, не рождается как ощущение от внешнего воздействия. Она строится как модель, как конструкция из конструктора из элементарных кирпичиков, обозначающих объективные свойства, действия и процессы, скроенные по эталонам, совершенно одинаковым для всех, по крайней мере имеющим не слишком различающуюся практику, общезначимым в плане сравнения с реальностью. И эта конструкция сравнивается с реальностью или с какой-либо ее частью по производимым - наблюдаемым и модельным - эффектам, причем оцениваемым стандартными для данной науки средствами. В таком случае сравнение конструкции с реальностью совершается разумными людьми одинаково. Вроде того, что совпала ли одна риска с другой или нет, - результат будет один и тот же для всех. Так что законы Ома или Ньютона, открытые другими людьми, отличались бы только названиями и обозначениями.

Если предложенная конструкция при сравнении с реальностью не выдерживает критики, то она отбрасывается и заменяется новой. Это сравнение производится в принципе совершенно единообразно всеми субъектами независимо от количества у них ног, голов, от их возраста и темперамента, лишь бы они могли логически мыслить. И сравнение может производиться по пунктам в разных последовательностях, результат не изменится.

В итоге физические теории, как и чисто формальные математические, общезначимы для всех субъектов, если теории достаточно полны, чтобы субъект мог построить и применить инструментарий, необходимый для оперирования объектами, описываемыми теорией. Всякий индивидуализм (индивидуальность) здесь исчезает, решает только разум. Конечно, если он с существенным дефектом, то данный субъект просто выпадает из разряда нормальных пользователей теорией. Но различие в темпераментах, склонностях и прочих подобных особенностях субъекта, не относящихся к чисто рассудочному разуму, не влияет на результаты проверки и пользования теорией. Теория принимается или не принимается одинаково всеми разумными людьми (практически, конечно, не всегда легко и быстро).

К тому же Гуссерль слишком неосторожно говорит об объекте отражения, не поясняет достаточно строго и реалистично, что такое объект. Вообще, западные философы, не воспринявшие диалектическую теорию познания, плохо понимают, что в научном отражении строятся модели не как картины, а деятельностные, практические - соответственно данной сфере науки.

В отличие от интенциональностей и прочих моментов непосредственного перетекания у Гуссерля объектов наблюдения в объекты отражения, научное отражение реальности (теории) строится в виде моделей, которые составляются не из непосредственных субъективных откликов (ощущений, чувствований, впечатлений), а из формальных блоков элементарных событий и действий с модельным материалом, построением из них некоторых требуемых конструкций. Без теории отражения, созданной в диалектическом материализме, говорящей фактически, что теории есть идеальные модели, адекватность которых осуществляется практическим сравнением, а сравнение всегда не абсолютно точно, ничего этого нельзя понять. Одно то, что Гуссерль постоянно говорит о направлении внимания на некоторый предмет, указывает на принципиальную невозможность наличия у него строгости, из-за которой вообще предпринято его построение, - потому что пока что в самой неисчерпаемой материи нет никаких отдельных предметов, так что предмет, на который вроде бы направлена интенция, - всегда один и тот же - материя.

Верность познания - не в чувствах, а в разуме

Реально мы не можем познание основывать как на исходном только на ощущениях и некоторых немного более высоких чувствах, возводить на этих основаниях высший уровень познания, хотя без них и не может быть связи с миром (и нас самих), и ощущения уже накладывают принципиальный отпечаток на формы отражения (в принципе одинаковый для всего познающего - структурирование и упрощение отражаемого в отражении [8]). Но их еще недостаточно для достижения необходимой для появления науки вещи - разума. При наличии ощущений, чувствительности все же развитие может ограничиваться достижением только очень низкого уровня, без всякой возможности научения. Так что не вот из чувств получишь разум и проверишь правильность познания. Разум надо получать у очень сложных объектов. Но с ними трудно работать, трудно анализировать и тем более синтезировать их результирующие эффекты. Некоторую аналогию могут представить проводившиеся расчеты [19] турбулентности в кильватерной струе корабля при исходных объектах среды - молекулах воды. Во-первых, приблизительная модель следа за кораблем, видимо, попроще разума. Во-вторых, расчет проводился на мощных суперкомпьютерах. В-третьих, все равно восхождение от молекул к турбулентным образованиям было разбито на несколько этапов, когда некоторые усредненные результаты расчета на предыдущем этапе брались как новые элементы системы. Нескольких же чувств для получения разума мало, а если исходить из нейронов, то при обобщениях (вроде крупнозернистого усреднения) можно и чувств как чувств не получить.

Но в действительности для анализирования вообще возможности у реального научного сообщества правильности познания нет необходимости опускаться как на исходное (а не лишь как к приборам) на такие глубинные уровни отражения. Изучать надо познание уже разумных существ, так как о неразумных как познающих вообще не идет и речи. Тем более, что в познании важны сведения, получаемые не только прямо и непосредственно от ощущений от изучаемого объекта. Сведения могут быть и косвенными, через приборы, а также получаться от других людей. Непосредственные ощущения имеют конкретную ограниченность как в характере (спектре) чувств, так и в точности. Искусственные механизмы отражения принципиально и без видимых ограничений расширяют возможности познания. Но такие сведения не могут быть получены без разума. Все это лежит вне сферы подхода Гуссерля.

И не надо переживать, что при каких-то чувствах у нас никак не получается разум. Значит, этот объект - не член научного сообщества, тем более не характерный его представитель. В научном сообществе - только разумные члены. И в анализе методологии познания надо исходить не из самых чувств, а уже с уровня разума (мозгов), который рассматривает ситуации - комплексы событий, которые вообще не могут быть увидены чувствами, - и выводит заключения. Вот методы-то рассмотрения ситуаций в общем случае и производства заключений в плане их способности приводить к правильным результатам и есть предмет изучения методологии.

Да и истинности познания нельзя увидеть из анализа работы самих по себе ощущений и чувств вне деятельности. Хотя бы уже потому, что отражение не есть зеркальная копия реальности и существует в другой сфере бытия. Как мы можем вообще сделать заключение об успешности познания, постоянно видя искажение «эманаций» объекта чувствами? Никак и никогда. Правильность познания не проверяется по степени зеркальности отражения, которое к тому же есть нечто неизвестное, не наблюдаемое, а определяется по успешности деятельности и тем надежнее, чем шире, разностороннее деятельность. Помимо этого очевидно, что возможность познания и устойчивости, сохранения значения знания зависит не только от свойств чувств и вообще аппарата отражения, но и от свойств отражаемого, изучаемого материала, познаваемого мира, который в принципе мог бы быть например, совершенно неустойчивым, что лишало бы всякое знание какого-либо значения. Вообще необходимым условием правильной, успешной ориентировки (познания) является наличие фиксации устойчивого соответствия эффектов влияния объектов характеристикам (условиям) воздействия, чтобы вообще можно было говорить о возможности установления (выяснения, обнаружения) причинной связи. С помощью каких средств и промежуточных форм это соответствие будет установлено - безразлично (так что, например, глаз и искусственный оптический прибор с каким-либо преобразователем эффекта не обязательно следует принципиально различать). Конечно, этого недостаточно для правильного познания: на любом последующем этапе процесс познания и правильного применения его результатов в деятельности может быть нарушен, прерван. Все это совместно испытывается в деятельности, поскольку, чтобы быть систематически успешными, действия должны соответствовать объективному состоянию вещей. И осознается успешность умом-разумом, а не самими первичными чувствами.

Получается, что для практических ученых построения Гуссерля оказываются, за указанным мной исключением, по меньшей мере очень далекими и бесполезными. Я думаю, в этом плане ситуация с трудами Л.Витгенштейна примерно аналогична. Недавно у нас вышла обзорная книга А.З.Черняка [20] с подходящим к теме этой заметки названием: «Проблема оснований знания и феноменологическая очевидность.» И он в завершение изложения исследований Гуссерля и Витгенштейна в этом направлении не указал убедительно ничего реально конструктивного и практически пригодного.

Вот яркие примеры разницы интересов и уместности диамата и абстрактной или частной философии, которая нисколько не нужна, не интересна и не будет известна никаким практикам кроме, возможно, психологов. Причина этой разницы - в разном понимании критерия истины, что в свою очередь проистекает из обращенности диалектического материализма к общей практике, а частных систем - к отдельным, частным ее сторонам, и, соответственно, к частностям познания. В методологии познания надо обращать основное внимание на знание и разум, а не на подсознание. Склонности и странности не имеют никакого отношения к той очевидности, которая является доказательством, и, соответственно, к выбору правильной теории, являющейся решением (фактически единственным, если говорить о наилучшем) в данной ситуации. Это не личная очевидность или не вполне личная очевидность, а очевидность для науки, потенциально одинаковая для всех носителей разума. Если кто-то не понимает новой правильной теории, то это его заботы в плане постижения научных достижений. А в методологии познания физики вопросами, кардинальными для выбора путей и методов исследования, то есть и для правильности познания, являются, например, возможность или невозможность познания, приблизительность или точность моделей природы, наличие или отсутствие конечных структур материи, исчерпываемость или неисчерпаемость познания, состоятельность или несостоятельность редукционизма и т.п., в которых ни о каких сторонах психологии нет речи. Нигде в практических приложениях ответов на эти вопросы не ставится вопрос о нормальности самого исследователя. К наличию нестыковок, трудностей и парадоксов теории или к их отсутствию также не имеют отношения личные качества исследователя. Это вопросы не методологии физики.

Наши достижения

Имеется анализ (а вообще об этом в действительно исследовательском аспекте пишут мало), который стоит как бы между начальной установкой Гуссерля и даже чуть ли не Декарта и деятельностным подходом. Статья Г.А.Смирнова «Очевидность как основание знания» [21] начинается с метафизической схемы: «В составе любой научной теории есть сущности и структуры, которые осознаются как нечто самоочевидное... исходные сущности и структуры должны быть очевидны в том смысле, что все их характеристики, все их особенности должны усматриваться непосредственно из них самих, причем усматриваться с той степенью ясности и определенности, которая исключает возможность разночтения, что важно как с точки зрения достоверного знания исходных образований, так и для обеспечения надежного фундамента для всей системы знания, опирающейся на данные “самоочевидности”.» (с. 56) Ясно видно, что никакого самопознания и саморазвития абсолютной или какой-либо иной идеи, а также знания здесь нет. Зачем Г.А.Смирнов написал о «любой научной теории» - непонятно, так как ниже он опровергает это утверждение.

Приводимый им затем пример показывает, откуда идет этот подход с приписыванием обязанности исходным сущностям и структурам быть очевидными с самого начала - от математического идеала: Евклид начинает с самоочевидных утверждений, а неочевидные - теоремы - выводятся очевидными шагами. Но все-таки в наше время, слава богу, уже известно, что, «как выяснилось, истинность (судя по контексту, видимо, абсолютная, которую Г.А.Смирнов в конце 20-го века где-то нашел в реальном, а не математическом познании. - В.Г.) любого утверждения, независимо от того, какую функцию оно выполняет в ходе построения теории, - принимается ли без доказательства в качестве аксиомы или же выводится на основании определенных правил из других утверждений, - не может быть усмотрена из него самого. Истинность - это характеристика не изолированного, отдельно взятого утверждения, а утверждения, рассматриваемого в соотнесении с другими положениями данной теории.» (С. 56) Это уже хорошо, если рассматривать заключение благожелательно и принимать утверждения за определения структур и сущностей - ведь не совсем понятно, как делать утверждения, не имея о чем - о каких сущностях и структурах - вообще говорить, не говоря уж об их истинности! Но все же сдвиг в сторону комплексности решения наметился.

В дальнейшем начинают просвдчивать контуры деятельностного подхода. «Если же руководствоваться строго определенным набором операций, каждая из которых позволяет выделить сущность определенного типа (как будто в природе есть сами по себе конечные конкретные сущности, и они могут быть выявлены какими-то отдельными операциями! - В.Г.), и осуществить их в заранее определенном порядке, то независимо от того, кто и когда их применяет по отношению к определенному “объекту в себе”, результат будет один и тот же: либо в этом объекте будут зафиксированы сущности и отношения соответствующих типов, либо нет. Структуры теоретического знания задают формы, в которых обязательно предстанет “объект в себе” перед познающим субъектом, если последний будет воспринимать его только при помощи определенных познавательных операций.» (С. 67) Это изложение напоминает описание в деятельностном подходе [22, 7, 8, 23] двухфакторного механизма формирования объектов в отражении [8]:

1) материалом, с которым производится деятельность, и

2) целью, средствами и способом деятельности. Как оказывается, и в век информации статьи по модной и действительно актуальной и важной теме, опубликованные в основных журналах, могут умирать непрочитанными, караван продолжать идти своим путем, а история велосипеда начинаться заново.

Затем Г.А.Смирнов указывает, что исходить надо из операций парного различения вроде «теплое-холодное» и «оппозиций типа “хорошее-плохое”». Да, но исходят все эти разграничения и классификации первоначально от ощущения [24, 25], то есть от субъекта. А из наличия парных классификаций, а также из наличия ощущений еще не следует обязательного появления познания, успешной деятельности и очевидности, вообще говоря, непонятно чего. Так, при наличии ощущений лягушка тем не менее не может остановиться и задуматься, то ли она делает, когда снова и снова автоматически выбрасывает язык в направлении пролетающей перед ее глазами искусственной мухи и накалывается на подставляемую иглу. А бедный тритон, которому перешили лапы наоборот, так и не отучается пятиться назад - от пищи, которую он видит перед собой.

Итак, Г.А.Смирнов не указал, какая очевидность стоит в основании знания, как и какую очевидность использовать как опору в познании, например - в критерии истины, и к чему вообще в заглавии его статьи упомянуто слово «очевидность». Неужели только в отрицательном плане: для того, чтобы показать, что познание нельзя основать на какой-то отдельной очевидной истине или наборе их? И тем более получить, исходя из них, все знание о мире? Но это в общем-то давно понято. А по делу не указано на какую-то действительную очевидность, способствующую завершению вывода. И в этом отношении он вместе с Гуссерлем, которого цитирует, в практическом отношении к реальному познанию стоит позади Шопенгауэра, который ясно сказал, что его занимает очевидность самой истины, а не формалистических основ познания. В любом случае от очевидности элементарных определений до очевидности или правильности истин о реальном, а не математическом мире - дистанция огромного размера, явно непреодолимая, поскольку реальный мир не обязан следовать из наших определений как математика из выбираемых аксиом [26, 3]. Во-первых, мы должны его изучать, а не предписывать ему те или иные интересные нам долженствования. В математике определения порождают мир, который узнается построением его из элементов, а не обратным узнаванием. Здесь же мир уже есть, и статус элементов его познания, элементов действия и языка выражения принципиально меняется: они относятся только к форме выражения, но что выражать - определяется только отражаемым миром, и от содержания зависит форма, так что в реальности эти первичные элементы теории точнее всего определяются в конце, с выяснением содержания и даже после выяснения более глубоких причин анализируемой феноменологии.

Во-вторых, несостоятельность выяснения правильности познания на пути построения процесса познания из элементов, по крайней мере практическая невозможность доказательства успешности познания при наличии тех или иных элементарных свойств отражения следуют из наличия того, что называют несводимостью высших уровней движения материи к низшим. В исходных элементах отражения не содержатся высшие его формы, мы не умеем проводить синтез такой сложности, так что для доказательства достаточного уровня способности отражения в действительности надо сразу требовать уже этой способности. В математике же все движение в данной дедуктивной схеме происходит на одном уровне, и все следствия получаются тождественными преобразованиями.

В-третьих, помимо более или менее нормальных реакций первичных ощущений и чувств плюс нормальной разумности субъекта для правильного познания нужен еще и третий уровень: сами знания о правильном познании, то бишь хоть какое-то знание методики, а лучше - наилучшей, научной, передовой методологии познания, в чем и заключается ее необходимость. И.П.Павлов указывал: «Наука движется толчками, в зависимости от успехов, делаемых методикой. С каждым шагом методики вперед мы как бы поднимаемся ступенью выше, с которой открывается нам более широкий горизонт, с невидимыми раньше предметами.» Сколько ни изучай у человека энцефалограмму, а нельзя решить, правильно ли он решил какую-то проблему.

Причиной «микроскопического» подхода к вопросам истинности познания, причиной начинания с элементов и определений, с как бы постороннего, побочного к главному вопросу анализа и обсуждения, причиной склонности к недиалектическим логико-структуралистским методам является явное или неявное взятие математического познания за образец и эталон познания вообще, незаконная экстраполяция математических критериев правильности на исследование реальности. Разница с диалектическим подходом кардинальная, поэтому работы в этих подходах выглядят так по-разному и как будто существуют в разных, непересекающихся мирах. Если говорить упрощенно, то для оппонентов недоступный им диалектический подход выглядит как галиматья и словоблудие, а эти оппоненты для диалектиков, как известно, вполне ясно - как абсолютизаторы отдельных сторон познания, примитивно вырывающие из комплексной методики какие-то ее аспекты.

Надо сказать, что для продвижения в спорных темах желательно выбирать для анализа задачи, решение которых не допускает очень уж расплывчатого толкования и проверки. Так, Г.А.Смирнов, указав на парные элементы, подошел к деятельностному подходу. Но за последние больше чем три десятка лет деятельностный подход, вроде бы оживший и сдвинувшийся с места в статьях Г.П.Щедровицкого и других наших авторов, не дал ничего конкретного и результативного. По-видимому, это происходило от неконкретности, излишней сложности задач, которые попадали в круг их знаний, интересов и, соответственно, рассмотрения. И здесь физика с разными уровнями описания (например, механическим и термодинамическим, квантовомеханическим и классическим и т.д.) предоставляет большие возможности для анализа, чем привычные для нашей философии общественные науки, поскольку требует ответа с точностью до чисел.

* * *

Хорошая же вырисовывается картина! Если учесть, что сейчас у нас в вузах положительной основой теории познания является странный критерий фальсифицируемости Поппера, который обычным ученым непонятно к чему прикладывать, отрицательной (можно смело так выразиться) основой - теоретико-познавательный анархизм П.Фейерабенда (см. о нем [7] и третий параграф третьей главы книги [8]) и методологический плюрализм многих других, а в качестве хрестоматий - эзотерика В.Шмакова и К.Кастанеды и измышлизмы «Розы мира» Д.Андреева, то изучаемые сейчас в вузах курсы философии и культурологии вместо подачи нормальной теории не столько вооружают исследователя и практика, сколько разоружают. Чем же пользоваться нормальным прикладникам?

Методология не должна сводить свою задачу к указанию нам в качестве своего последнего и высшего слова вывод, что любая теория может ошибаться, быть неточной. Это в общем достаточно известно уже давно, по крайней мере диалектической теории познания. «Панический страх заблуждений означает смерть для прогресса, а любовь к истине - его гарантию.» ([17], с. 350) Методология должна не постулировать, а изучать и показывать реальный процесс познания, объяснять, как понимать адекватность теорий, как теории могут ошибаться, как делать по возможности меньше ошибок, как увеличивать надежность предсказаний.

Пусть уж, кто хочет, сам занимается собиранием почтовых марок, но в вузах надо учить теории, практичней которой нет.



[1] Зубков С.А. О познавательном статусе очевидности / Поволжский журнал по философии и социальным наукам. http://www.ssu.samara.ru/philosophy/Articl...ArticleID=12634, 10/12/99.
[2] Шопенгауэр А. Собр. соч. в 5-ти томах. Т. 1. - М.: «Московский клуб». 1992. С. 7.
[3] В.Б.Губин. О связи стилей математического и физического мышления с природой задач математики и физики / Вопросы философии. 1998. Вып. 11. С. 142-148.
[4] Ситковский Е.П. Учение Гегеля о человеке. Послесловие / Гегель. Энциклопедия филос. наук, т. 3, Философия духа. - М.: Мысль. 1977. С. 445.
[5] Сухов А.Д. Философские проблемы происхождения религии. М.: Мысль. 1967.
[6] Шелли П.Б. О будущем состоянии / Триумф жизни: Избранные философско-политические и атеистические трактаты. - М.: Мысль. 1982. С 155.
[7] Губин В.Б. О совместимости, согласованности и преемственности физических теорий / Философские науки. 1989. № 12. С. 107-112.
[8] Губин В.Б. Физические модели и реальность. Проблема согласования термодинамики и механики. - Алматы: МГП «Демеу» при изд. «Рауан» Минпечати Республики Казахстан. 1993.
[9] Ахиезер А.И., Половин Р.В. Почему невозможно ввести в квантовую механику скрытые параметры? / УФН. 1972. Т. 107. Вып. 2. С. 463-479.
[10] Губин В.Б. Об аналогии между термодинамикой и квантовой механикой / Философские науки. 2000. № 1. С. 125-138.
[11] Лосев А.Ф., Тахо-Годи А.А. Платон. Аристотель. - М.: Молодая гвардия. 2000. С. 167-168.
[12] Тургенев И.С. Литературный вечер у П.А.Плетнева.
[13] Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. 3. Философия духа. - М.: Мысль. 1977. С. 93-94.
[14] Кезин А.В. Научность: эталоны, идеалы, критерии. - М. 1985.
[15] Хромов Л.И. Союз науки и религии / Русское самосознание. 2001. № 8. С. 30-48.
[16] Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Феноменология духа. - М.: Мысль. 1974. С. 100.
[17] Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. - М.: Прогресс. 1990.
[18] Честертон Г.К. Упорствующий в правоверии / В сб. «Писатель в газете». - М.: Прогресс. 1984. С. 324.
[19] Белоцерковский О.М., Опарин А.М. Численный эксперимент в турбулентности: От порядка к хаосу. Издание 2-е, доп. - М.: Наука. 2000.
[20] Черняк А.З. Проблема оснований знания и феноменологическая очевидность. - М.: «Эдиториал УРСС». 1998.
[21] Смирнов Г.А. Очевидность как основание знания / Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник. 1998. Ч. 1. - М.: «Эдиториал УРСС». 1999. С. 55-76.
[22] Губин В.Б. Энтропия как характеристика управляющих действий / Журнал физической химии. 1980. Т. 54. Вып. 6. С. 1529-1536.
[23] Губин В.Б. О роли деятельности в формировании моделей реальности / Вопросы философии. 1997. No 8. С. 166-174.
[24] Губин В.Б. О выделении физических структур. Деп. ВИНИТИ № 4813-82Деп. 1982. 19 с.
[25] Губин В.Б. К вопросу о выделении и связи уровней движения материи. Деп. ВИНИТИ № 5315-82Деп. 1982. 38 с.
[26] Губин В.Б. Математика как формализованная имитация этапа структурирования мира в отражении субъекта / Философские науки. 1996. № 1-4. С. 196-206.

[Nunquam]

Апо Кроттт, вы забыли бритвы Акаммы =)))) просссим, просссим бугага

[deep]

Ай-яй-яй Максим, слушай что умные люди говорят. :sneaky:

[Конь_в_пальто]

Ликбез по диамату, написанный естествоиспытателем. Всё можно выразить следующими словами:"Критерий истины-практика". У него, кстати, есть сайт на народе.ру.

[Чиваува]

Почти все понял.
Но зачем это?

[deep]

Уважаемый, если вы не понимаете, то не надо об этом на всю страну то.
Не понимайте молча.

[Apo Korot]

Цитата

Апо Кроттт, вы забыли бритвы Акаммы =))))

Внимательнее читаем...

[Ghost]

Не в тему:
Каждый "Вассилий" имеет право на свою тему. :sneaky:

Или я не прав? :coolsmiley02:

Предлагаю записать это в прОтокол! ...То есть в Правила.

З.Ы. Не фиг балаболить, коли язык косноязычен и сказать в теме нечего. В этом Дипа поддерживаю.

Сообщение отредактировал Ghost: 16 сентября 2006 - 00:00

[Apo Korot]

[offtopic]Да, мне приходится выкладывать объемные статьи, те которые я отбираю сам, и которые на мой взгляд наилучшим образом осветят данную тему. А что я еще могу сделать? Создать тему, в которой написать "Что вы думаете о методологии науки? Это ведь так клево!" и учавствовать в "плодотворном" обсуждении? Все равно придется выкладывать те же статьи. А если кто-то захочет подискутировать на тему, я всегда за.

Цитата

Предлагаю записать это в прОтокол! ...То есть в Правила

Мне кажется любой пользователь форума имеет право на все, что ему явным образом не запрещено, не так ли? Или на твой проницательный взгляд я что-то нарушаю?

[Shaft]

Да вы ребята......только что понял чем заморочены. Вас не устраивает формат общения, вот и сражаетесь в каждой теме. Назначте встречу и с помощью осени и вина пообщайтесь чудесными образом. Не гноите друг другу мозги

[Алексей Буланов]

"Сильные" мира сего, слишком зацикленны на себе, чтобы тратить безвозвратное время на кого-то ещё. Ты же не разговариваешь подолгу часами, наклонившись над муравейником и высматривая равного себе по интеллекту собеседника, коего среди местной публики не должно быть вовсе, правильно?
И вообще, вопросы науки решаются совсем на другом, озадаченным их решением уровне. Попытка посвящения несведущих в лабиринт мысли человеческой - подобна выстрелу из холостого оружия в воздух.

P.s. данная информация не может оказаться невостребованной, хотя бы из-за её объёма и попытки логических объяснений автора в правоте своей.

Сообщение отредактировал Psylocibe: 16 сентября 2006 - 19:55

[Apo Korot]

2 Shaft

Что меня больше всего веселит в людях, так это их неудачные попытки показать свою "проницательность".

Цитата

Попытка посвящения несведущих в лабиринт мысли человеческой - подобна выстрелу из холостого оружия в воздух.

Смысл создания этой темы я объяснил в первом посте. Если у человека есть хоть малейшая тяга к самообразлванию, лишней эта информация для него не будет.


Больше на посты не по теме здесь отвечать не буду. Быть в этой теме флуду или нет, решать модератору, но коли он (флуд) будет, занимайтесь им между собой.

[Apo Korot]

Вот относительно простой, и достаточно грамотный материал о научных принципах. Освещение конечно несколько поверхностное, но усваивается на порядок проще. По идее надо было бы сначала выложить это, а уже потом переходить к более сложному.

Дополнение автора к первой главе учебника по палеотологии "История Земли и жизни на ней" Кирилла Еськова. Кстати саму книгу рекомендую всем любителям дискутировать о гибели динозавров, зарождении жизни и прочем, а также всем интересующимся.


Несколько слов о методологии науки. Принцип актуализма, "Бритва Оккама" и презумпции. Проверка теории: верификации и фальсификации.

Принцип актуализма (термин этот был введен в 1830 году Ч.Лайелем) заключается в том, что при любых реконструкциях событий прошлого мы исходим из того, что в те времена должны были действовать такие же законы природы, что и ныне; сам Лайелль кратко формулировал его как "Настоящее есть ключ к прошлому". И пускай, к примеру, в докембрии существовали экосистемы, не имеющие современных аналогов, но камень-то, надо думать, и тогда падал на землю с ускорением 9,8 м/сек2, вода замерзала при нуле градусов Цельсия, а молекула хлорофилла исправно поглощала кванты света... А, собственно говоря, почему? Вопрос этот вовсе не так уж прост.

Непосредственно в прошлое заглянуть невозможно, машина времени - это несбыточная мечта человечества. Любые наши суждения о прошлом есть лишь более или менее вероятные предположения, основанные на интерпретации фактов и событий современности. Динозавры (столь полюбившиеся широкой публике после "Юрского парка") - это, вообще-то говоря, лишь куски песчаника, напоминающие своей формой кости современных рептилий; все же остальное - чистые домыслы. Понятное дело, что цена домыслам режиссера С.Спилберга и академика от палеонтологии Л.П.Татаринова несколько разная, однако экспериментально проверить нельзя ни первые, ни вторые - ни сегодня, ни в будущем. Поэтому для начала нам следует решить для себя принципиальный вопрос: познаваемо ли прошлое вообще? При этом необходимо признать, что на логическом уровне проблема неразрешима, т.е. это вопрос не разума, а веры.

Если ответ будет "нет", то мы можем дальше по собственному усмотрению населять прошлое атлантами и лемурийцами, разумными спрутами и крылатыми огнедышащими драконами, а можем, наоборот, отрицать существование всего, что не упомянуто - черным по белому - в Ветхом Завете. Пожалуйста; мы теперь находимся в сфере мифологии, можно ни в чем себе не отказывать. Отправившись по этому пути, мы с неизбежностью должны придти к отрицанию существования Хеопса, Ивана Грозного, а то и товарища Сталина - чем они в этом смысле лучше динозавров?

Если же мы примем, что прошлое принципиально познаваемо (а подавляющее большинство людей решают для себя этот вопрос именно так), и останемся при этом на позициях рационального мышления (то есть будем полагаться не на "откровения свыше", а на свои собственные наблюдения и умозаключения), то упомянутый выше кусок песчаника немедленно превратится в бедренную кость тиранозавра. Структура ее поверхности позволит нам сделать выводы о местах прикрепления мышц, и соответственно, о типе походки, скорости передвижения и возможных способах охоты; внутренняя структура кости - о характере кровоснабжения, и соответственно, о возможной теплокровности этих существ. Ископаемая древесина с годичными кольцами позволит заключить, что климат в этом месте тогда был сезонным, а ископаемый коралловый риф - что температура окружающей его морской воды превышала 20 градусов. Все эти выводы будут основаны на аналогиях с тем, как ведут себя кости позвоночных, древесина и коралловые рифы в наши дни. Но вправе ли мы исходить из такой предпосылки? Не только вправе - мы обязаны поступать именно так, и вот почему.

Мы уже оговорили, что действуем в сфере рационального мышления. Рациональный тип мышления - отнюдь не единственно возможный; бывает мышление художественное, мистическое, религиозное, и т.п. Надо отчетливо осознавать, что ни одно из них не "хуже" и не "лучше" остальных, они просто разные, и имеют свои собственные "своды законов". Мы вольны в выборе типа мышления; но, раз выбрав, обязаны будем в дальнейшем подчиняться определенным правилам.

Одним из фундаментальных принципов рационального мышления является "Бритва Оккама" (по имени английского философа XIII в.); сам Оккам формулировал его как "Не умножай сущностей сверх необходимого". Применительно к правилам научного исследования это означает следующее: выбирая одну из нескольких гипотез, объясняющих некое явление, надо начинать с самой простой из них, и только убедившись в том, что она "не работает", переходить к более сложной, повторяя эту процедуру до тех пор, пока не будет найдено простейшее удовлетворительное объяснение.

Приведем такой пример. На тихоокеанском острове Пасхи имеются циклопические статуи, которые, казалось бы, не могли быть воздвигнуты примитивным племенем, населяющим остров в наши дни. Можем ли мы высказать гипотезу, что статуи эти поставлены пришельцами с другой планеты? Конечно, можем. Однако, находясь в рамках рационального подхода, мы вправе принять подобное объяснение лишь после того, как будут исчерпаны все более простые - "земные" - гипотезы. Тур Хейердал, сделавший успешную попытку установить пасхианскую статую с помощью лишь тех средств, что есть в наши дни в распоряжении тамошних аборигенов, действовал строго в рамках "Бритвы Оккама", хотя наверняка не задумывался над этим. Последнее весьма существенно: дело в том, что принцип "Бритвы Оккама" (и впоследствии развившийся из нее принцип парсимонии) для любого ученого, по крайней мере, в сфере естественных наук, настолько фундаментален, что обычно его просто не замечают, как мы не замечаем воздуха, которым дышим.

Возвращаясь к методам реконструкции картин далекого прошлого, отметим, что с этой точки зрения актуализм - стремление в исторических реконструкциях отталкиваться от современных аналогов - совершенно корректен. Существование же в прошлом принципильно иных, чем ныне действующие, законов природы будет той самой "избыточной сущностью", которую и отсекает "Бритва Оккама". Собственно говоря, прошлое вообще познаваемо ровно настолько, насколько точные аналогии былым ситуациям существуют в современности. Однако в следующих главах мы регулярно будем сталкиваться и с такими совокупностями фактов, для объяснения которых нам придется предполагать, что в природе существовали и ситуации, ныне совершенно немыслимые, как-то: экосистемы, не имеющие в своем составе хищников; ландшафты, которые не являются ни сушей, ни морем, а чем-то средним; атмосферная циркуляция, при которой число конвективных ячеек отлично от нынешнего. Являются ли такие реконструкции отступлением от принципа актуализма? Нет, не являются, и вот почему.

Дело в том, что принцип актуализма не является аксиоматическим утверждением. Аксиома - это принимаемое без доказательств положение, на основе которого строится внутренне непротиворечивая система взглядов. Если мы принимаем аксиому "Через точку, лежащую вне прямой, можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной", то получаем внутренне непротиворечивую геометрию Евклида. А если принять, что через такую точку можно провести несколько прямых не пересекающих данную, то возникнет геометрия Лобачевского, столь же внутренне непротиворечивая, что и "нормальная", евклидова.

Примером аксиоматического утверждения является упомянутый выше закон напластования ("если один слой горных пород лежит на другом, то верхний слой образовался позднее, чем нижний"), на котором основана такая внутренне непротиворечивая система взглядов, как стратиграфия. Поэтому если бы вдруг удалось доказать (напрягите воображение!) что вышележащий слой может образоваться прежде нижележащего, это означало бы полное разрушение картины Мира, что создана стратиграфией.

Принцип же актуализма принадлежит к иному типу утверждений - презумпциям. Всем известна используемая в юриспруденции презумпция невиновности. Она может быть сформулирована так: поскольку большинство людей не являются преступниками, то каждый отдельно взятый человек должен считаться невиновным до тех пор, пока не доказано обратное. Последнее - чрезвычайно важно: в презумпции изначально заложена возможность опровержения; она лишь устанавливает очередность, в которой следует рассматривать соответствующие гипотезы (применительно к презумции невиновности: обвиняемый не обязан ничего доказывать - это дело обвинителя).

Палеонтолог А.П.Расницын показал, что этот тип утверждений используется в естественных науках чрезвычайно широко, хотя практически всегда в неявном виде. Например, постоянно практикуемое биологами определение степени родства организмов по степени их сходства - не что иное как презумпция, которую можно сформулировать так: "Более сходные между собой организмы должны считаться более близко родственными между собой до тех пор, пока не доказано обратное (т.е. конвергентное возникновение этого сходства)". В дальнейшем мы будем часто сталкиваться с этим типом логических конструкций. Одной из презумпций и является принцип актуализма, который может быть переформулирован таким образом: в процессе исторического исследования мы должны исходить из того, что любые системы в прошлом функционировали так же, как их современные аналоги, до тех пор, пока не доказано обратное.

Раз уж зашла речь о научном мышлении, то следует рассказать о взглядах одного из крупнейших философов XX в., математика по базовому образованию, К.Поппера. Он одним из первых задался вопросом: когда теорию можно считать научной? Поппер сразу уточняет: "Меня интересовал не вопрос о том, "когда теория истинна?" [...] Я поставил перед собой другую проблему. Я хотел провести различие между наукой и псевдонаукой, прекрасно зная, что наука часто ошибается, а псевдонаука может случайно натолкнуться на истину". Издавна существует стандартный ответ: наука отличается от псевдонауки (или от "метафизики") своим эмпирическим методом, т.е. исходит из наблюдений и экспериментов. Однако такой ответ вряд ли можно счесть исчерпывающим: например, астрология (которая, очевидным образом, наукой в строгом смысле не является) оперирует громадной массой эмпирического материала, опирающегося на наблюдения - гороскопами и биографиями.

Поппер вспоминает, что в 1919 г., когда он начинал учиться в Венском университете, все были увлечены новыми, поистине революционными, концепциями: теорией относительности Эйнштейна, а также историческим материализмом Маркса и новейшими психологическими теориями - психоанализом Фрейда и так называемой "индивидуальной психологией" Адлера. Быстро ощутив, сперва на каком-то подсознательном уровне, некое принципиальное различие между двумя этими группами теорий, Поппер попытался сформулировать для себя: чем марксизм, психоанализ и индивидуальная психология так отличаются от физических теорий - например, от теории относительности? Ясно, что дело тут было не в математическом аппарате (или отсутствии такового), а в чем-то ином, более серьезном.

"Я обнаружил, что те из моих друзей, которые были поклонниками Маркса, Фрейда и Адлера, находились под впечатлением некоторых моментов, общих для этих теорий, в частности под впечатлением их явной объяснительной силы. Казалось, эти теории способны объяснить буквально все, что происходило в той области, которую они описывали. Изучение любой из них как бы приводило к полному духовному перерождению или к откровению, раскрывающему наши глаза на новые истины, скрытые от непосвещенных. Раз ваши глаза однажды были раскрыты, вы будете видеть подтверждающие примеры всюду: мир полон верификациями теории. Все, что происходит, подтверждает ее".

Итак, главная черта этой группы теорий - непрерывный поиск верифицирующих их эмпирических результатов (наблюдений): чем больше, тем лучше. Более того: невозможно представить себе, например, такую форму человеческого поведения, которая не укладывалась бы в рамки соответствующей психологической теории. В примере, рассматриваемом Поппером, один человек толкает ребенка в воду с намерением утопить его, а другой жертвует жизнью в попытке спасти этого ребенка: "Каждый из этих случаев легко объясним и в терминах Фрейда, и в терминах Адлера. Согласно Фрейду, первый человек страдает от подавления некоего комплекса (скажем, Эдипова), а второй достиг сублимации. Согласно Адлеру, первый человек страдает от чувства неполноценности (которое вызывает у него необходимость доказать самому себе, что он способен отважиться на преступление); то же самое происходит и со вторым (у которого возникает потребность доказать самому себе, что он способен спасти ребенка)." С такой же легкостью обе эти теории переинтерпретируют и любые другие человеческие поступки.

С теорией относительности дело обстоит совершенно иначе. Как раз во время, описываемое Поппером, А.Эддингтону впервые удалось подтвердить одно из предсказаний, сделанных Эйнштейном. Согласно его теории гравитации, большие массы (такие, как Солнце) должны притягивать свет точно так же, как они притягивают материальные тела. Поэтому свет далекой фиксированной звезды, видимой вблизи Солнца, достигает Земли по такому направлению, что звезда кажется смещенной по сравнению с ее реальным положением. В обычных условиях этот эффект наблюдать невозможно, поскольку близкие к Солнцу звезды совершенно теряются в его ослепительных лучах. Однако эти звезды можно сфотографировать во время полного солнечного затмения, а затем сравнить их положение с тем, что наблюдается ночью, когда масса Солнца не влияет на распространение их лучей. Именно это и проделал Эддингтон, получив в итоге тот самый эффект, что был ранее предсказан Эйнштейном.

"В рассматриваемом примере, - пишет Поппер, - производит впечатление тот риск, с которым связано подобное предсказание. Если наблюдение показывает, что предсказанный эффект определенно отсутствует, то теория просто-напросто отвергается. Данная теория несовместима с определенными возможными результатами наблюдения - с теми результатами, которых до Эйнштейна ожидал бы каждый. Такая ситуация совершенно отлична от описанной мною ранее, когда соответствующие [психологические - К.Е.] теории оказывались совместимыми с любым человеческим поведением, и было практически невозможно описать какую-либо форму человеческого поведения, которая не была бы подтверждением этих теорий."

Все это и привело Поппера к заключению о том, что подтверждения (верификации) теории недорого стоят - их при желании можно набрать сколько угодно, почти для любой теории. Собственно говоря, принимать во внимание подтверждающее свидетельство следует лишь в тех случаях, когда оно является результатом реальной "проверки теории на прочность" - попытки ее опровергнуть, которая оказалась безуспешной. Теория же, которая не опровергаема никаким мыслимым событием, является ненаучной; принципиальная неопровергаемость представляет собой не достоинство теории (как часто думают), а ее порок. Итак, критерием научного статуса теории является ее проверяемость и принципиальная опровергаемость (фальсифицируемость). Иными словами, наука в отличие от псевдонауки должна делать проверяемые предсказания ("Будет так-то и так-то, в противном случае я съем свою шляпу"), причем предсказания эти должны быть рискованными, не очевидными априори (не типа "Солнце завтра по-прежнему взойдет на востоке").

Из рассмотренных выше теорий критерию фальсифицируемости отвечает лишь теория относительности: даже если в период ее выдвижения существующие измерительные инструменты не позволяли осуществить проверку, принципиальная возможность опровержения этой теории существовала уже тогда. Случай с астрологией - обратный; астрологи попросту игнорируют неблагоприятные для них свидетельства, а в своих прогнозах прибегают к обычному трюку всех прорицателей: предсказывают события столь неопределенно, чтобы предсказания всегда сбывались, т.е. чтобы они были неопровергаемыми. (Помните, в "Ходже Насреддине": "Буду ли я счастлива в своем новом браке?" - трепетно спрашивала какая-нибудь почтенных лет вдова и замирала в ожидании ответа. "Да, будешь счастлива, если на рассвете не влетит в твое окно черный орел, - гласил ответ гадальщика. - Остерегайся также посуды, оскверненной мышами, никогда не пей и не ешь из нее." И вдова удалялась, полная смутного страха перед черным орлом, тягостно поразившим ее воображение, и вовсе не думая о каких-то презренных мышах; между тем, в них-то именно и крылась угроза ее семейному благополучию, что с готовностью растолковал бы ей гадальщик, если бы она пришла к нему с жалобами на неправильность его предсказания".)

Сложнее ситуация с марксистской социологией. В ранних своих формулировках она действительно давала проверяемые предсказания (например, марксов анализ движущих сил и сроков грядущей "социальной революции"), которые все оказались опровергнутыми (революции происходили не в промышленно развитых, а в самых отсталых странах и т.п.). Однако последователи Маркса, вместо того, чтобы признать это опровержение, переинтерпретировали и теорию, и свидетельства так, чтобы привести их в соответствие. Таким путем они "спасли" свою теорию, но при этом сделали ее неопровергаемой и тем самым лишили ее научного статуса (в Советском Союзе марксизм превратился уже в чистое богословие, т.е. в комментирование "священных" текстов). Что же касается двух упомянутых психоаналитических теорий, то они являются изначально непроверяемыми и неопровергаемыми. Как подчеркивает Поппер, "это не означает, что Фрейд и Адлер вообще не сказали ничего правильного [...] Но это означает, что те "клинические наблюдения", которые, как наивно полагают психоаналитики, подтверждают их теорию, делают это не в большей степени, чем ежедневные подтверждения, обнаруживаемые в своей практике астрологами". Итак, по Попперу: теория относительности - научная и правильная, т.е. не опровергнутая, несмотря на все усилия; марксизм (ранний) - научная, но неправильная; психоанализ - правильная (в смысле дающая позитивные практические результаты), но ненаучная.

Разумется, Поппер нарисовал умышленно упрощеную картину. Ведь согласно его методологическим правилам, если теории противоречит некий факт, то она становится фальсифицированной и должна быть немедленно отброшена. Однако в реальности научное сообщество сплошь и рядом вынуждено сохранять заведомо "фальсифицированные" теории до тех пор, пока не появятся новые, более совершенные - "За неимением гербовой..."; с этим был вынужден согласиться и сам Поппер. Попперовский фальсификационализм пережил пик своей популярности в шестидесятые-семидесятые годы, а ныне уступил место более утонченным методологическим концепциям. Тем не менее, главные попперовские положения (что цена непроверяемой гипотезе, сколь бы красива она ни была - пятак в базарный день, и что суть научного исследования не в том, чтобы подбирать примеры, подтверждающие теорию, а чтоб искать всё новые способы для ее критической проверки) остаются в силе. Тем из вас, кто собирается в дальнейшем заниматься наукой, следует иметь это в виду.

Сообщение отредактировал Apo Korot: 16 сентября 2006 - 20:31

[Shaft]

OFFTOPIC:

Уж извините товарищ Апо...... НО:

Больше всего меня смешит в людях то, что их хотя бы что-то смешит

Сообщение отредактировал Shaft: 17 сентября 2006 - 04:50

[deep]

OFFTOPIC:

А вот что меня смешит - то что некоторые на словах семи пядей во лбу, а когда по этому лбу огребают - тут же куда то пропадает весь интеллект на месяц как минимум.

[deep]

Радио Свободная Деревня
Выпуск 75. Научный метод как способ постижения моральных истин




Четверг, 15 февраля 2007 года. в эфире 75 выпуск РСД. С Вами ПБХ. Добрый вечер.

(проигрыш)

Давно не брал я в руки шашки. Может быть, компенсируем длиной - посмотрим, как получится. Начнем, как обычно, с разбора писем, большинство которых, как и ожидалось, касалось моего комментария касательно фильма "Остров".

"Да вам просто сапожки с одеяльцем жалко стало, от того и распереживались.." - пишет слушатель. Мои сапоги и одеяльце при мне. А вот настоятеля жалко. И сапоги его жалко. Он живет, судя по сценарию фильма, в месте с достаточно суровым климатом, и качественная обувь ему бы не помешала. Так что тут слушатель прав.

"Что-ж теперь всем единожды-согрешившим, всю жизнь маяться, и в чужие сердца веры не нести? Тем паче, что не корил герой Мамонова за сапоги, да одеяло, когда они после сидели на камнях, настоятель сам себя корил.
Англичане говорят "У каждого свой скелет в шкафу". Это я к тому, что даже если ты перестрелял десяток людей, прощение ты будешь получать только у себя самого (здесь я говорю не о законе, но о морали). И решить, когда тебе уже можно вылезти из угла, в который ты сам забился, от стыда перед собой, человек может только сам. Никто ему в этом судьей быть не может, не по каким-то морально-этическим соображениям, а по объективным реалиям. Надеюсь вы меня понимаете."

И сразу еще одно мнение.


"Прослушав радиопередачу про фильм "Остров" пришел к выводу, что вы с легкостью можете навесить на человека ярлык, за его прошлые поступки, не анализирую его
сегодняшную жизнь. Возьмем простой пример: люди освободившиеся из мест не столь отдаленных. Как мне кажеться, в нашем обществе, в большинстве своем к таким людям отношение заведомо негативное, подкрепленное скорее всего в подсознании образом какого то сферического уголовника,терроризирующего после отсидки родственников, а также соседей по лестничной клетке, ворующего и пьющего все что горит Поэтому при упоминании о знакомом или соседе бывшем зеке в голове автоматически выстраивается негативный образ и еже с ним высказывание "если он в тюрьме сидел -все с ним и понятно" Но это "умозаключение" очень подходит в том случае, если освободившийся ведет действительно скотскую жизнь, например как было сказано выше, например терроризирует родственников или что еще похуже. А если же человек устроился на какую то общественно полезную работу, ведет себя прилично, не ссориться и не отказывает в разумной помощи тем же соседям, налаживает и сохраняет нормальные отношения со всеми, разве такому человеку уместно в лицо постоянно тыкать тем, что он когда то что то сделал и несмотря на то хорошее, что он сделал сейчас -он все равно скотина. Как мне кажеться это по меньшей мере глупо. Если вернуться к фильму остров, то получаеться приблизительно то же самое, не рассматривая его сегодняшную жизнь вы попрекаете его тем, что он в войну своего товариша убил, и на основании этого не может теперь говорить о морали, и о вере. То есть получаеться что вы в принципе не верите в раскаяние или в изменение человека в лучшую сторону. Как же так?"

Начну с того, что автор последнего письма либо не очень внимательно слушал то, что я говорил, либо я не сумел достаточно четко расставить акценты. На самом деле я прямо сказал в точности противоположное тому, в чем обвиняет меня слушатель. Я не только не вешал на человека ярлыки за его прошлые поступки, я сказал вполне отчетливо, что обвинять кого-то в том, что он оказался недостаточно храбрым и не умер бесславно в холодном море, можно только, если сам побывал в хотя бы отдаленно похожей ситуации и эмпирически обнаружил в себе силу повести себя по-другому. Геройство на то и геройство, что в изобилии оно исключительно в сюжетах боевиков. В жизни оно встречается редко, ибо одно дело подставиться под пули, зная, что дальше по сценарию будет стандартное продолжение, включающее в себя "и тут я из последних сил", красивых целующих девушек и благодарных полицейских и Президента. Совсем другое - повести себя достойно тогда, когда расплатой за это будет твой труп на дне моря, о существовании которого, как и о том, при каких обстоятельствах он там объявился, не будет ни известно, ни интересно ровным счетом никому.

Претензии мои исключительно к поведению героя Мамонова в 70е годы, когда, будучи уже в достаточно безобидной ситуации (если не считать отсутствия в значительной степени физического комфорта), повел себя так, как на мой взгляд, ведет себя исключительно аморальная и неспособная к минимальной саморефлексии мразь. Я не считаю, что персонаж, раз согрешивший, (хотя не могу еще раз не подчеркнуть, что обсуждаемый грех несколько отличается от просмотра порнографии или чревоугодия), теряет право на то, чтобы остальные воспринимали его как человека. Но он точно теряет право учить других, надменно и свысока. Особенно тех, кто, очевидно, преуспел в предмете несравнимо больше учителя. Не пытаться убить человека, считая, что угораешь, есть признак гораздо более ближнего расположения к Богу, чем сжигание сапог зимой.

Многие мне писали и говорили, что, дескать, ты ничего не понимаешь. Ты не христианин. Ты не знаешь основ. Ты не веришь в моральные абсолюты, и не знаешь, каковы они. Как ты можешь судить, что важно, а что нет? Давайте поговорим об этом поподробнее.

(проигрыш)



Вера в существование моральных абсолют не имеет ничего общего с верой в существование Бога или тем более с членством в той или иной религиозной деноминации. Распространен аргумент: "Раз нет Бога, значит все можно." Это глупость. Слово "значит " предполагает логический или философский вывод следствия из посылки, а такого в данном случае попросту не существует. Продемонстрировано это может быть по-разному, и сделано это было разными авторами неоднократно. Если Бог создал мораль, то возникает вопрос, каким образом он это сделал, и руководствовался ли он при этом чем либо. Если не руководствовался вообще ничем, то в чем ценность создания? А если руководствовался, то значит, существуют некие пусть общие директивы, которым подвластен даже Бог. Говоря, что "Бог добр" или "справедлив", люди автоматически подразумевают, что доброта и справедливость - есть свойства внешние по отношению к Богу. В противном случае эти словосочетания бессмысленны. Не углубляясь в тему дальше, констатируем простой факт. Можно верить в существование моральных абсолют, не веря в существование конктретного Бога.

Большинство по крайней мере в России именно так и делает, осознают ли они это или нет, вопрос вторичный. Более половины населения России (говоря очень мягко) не ходят в церковь и вообще не являются религиозными людьми. при этом вряд ли существует хоть кто-то, кто всерьез отрицает наличие моральных абсолютных истин. Мы можем не знать точной их природы и быть не в состоянии четко сформулировать диктуемые ими законы. Но никто из нас не думает, что убийство матерью своего ребенка, скажем, по пьяни, и жертва своей жизни или здоровья во имя спасения чада - это просто-напросто два разных, но равноправных биохимических процесса. Говоря "Как же ты мог оставить меня в опасности, я бы так никогда не сделал?", мы не имеем в виду "Не мог бы ты сообщить мне причину различной механической реакции двух сгустков органической материи на похожие внешние раздражители?", а апеллируем к чему-то более высокому. Потому я не верю в существование атеистов. Атеист сродни солипсисту, который якобы разделяет теорию, что окружающий его мир - плод воображения. Логически такие позиции защищаемы. На практике никто им не придерживается. Потому как бы отрицательно мы не относились к религии, мы не можем не признать существование чего-то за-физического. А потому, кстати, и любые попытки игнорировать наши моральные аргументы исключительно по причине нашей нерелигиозности неправомерны.



Обсуждая в одной из прошлых передач преподавание науки в школе, мы уже отмечали очевидное: наука не содержит ни одного фундаментально истинного утверждения. Это не означает, что мир наш не подчиняется некоторому набору незыблемых физических законов. Просто в силу многочисленных причин, включая наше технологическое, биологическое и прочие несовершенства, нам не удалось и вряд ли когда-либо удастся понять их суть с абсолютной точностью. Еще хуже, ежели вообще как либо, мы понимаем причины, по которой физические законы одни или другие.

Тем не менее известен наилучший с точки зрения полезности способ эти законы познать: научный метод. Он позволяет в отсутствие точной формулировки некоторого грандиозного физического закона, осознать его практические следствия. Так, дите, не знающее даже слова гравитация, знает, как ее использовать, играя в мяч или пытаясь сбить со стола палкой свежекупленный сервис, ибо рукой до него достать сложно. Научный метод, конечно, влечет определенные ограничения. Полагаясь лишь на свои наблюдения, вы автоматически ограничиваете свои познания лишь тем, что можно увидеть, пощупать, померять. Тем не менее практика показывает, что именно такой подход в конечном итоге позволяет продвинуться нам дальше всего к пониманию окружающего нас мира. А альтернативные подходы имеют результатом заключения в стиле, что раз Бог создал Землю, то она не может быть всего лишь одной из планет, вращающейся вокруг одной из звезд, то есть влекут ахинею, противоречащую простому опыту.

Приходится признать, что в сфере морали у научного метода возникают дополнительные проблемы. Моральные искания глубоко личны по своей природе, и не существует прибора, которым можно было померять моральность так, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений в справедливости и объективности измерения. Однако, сложно отрицать и то, что по крайней мере по некоторым вопросам огромное число очень разных людей имеют схожее, если не идентичное мнение. Большинство считает аморальным лишение жизни проходящего мимо прохожего. Большинство считает аморальным неуважение вырастившей тебя матери. Мы можем не понимать природы закона, требующего от сына поддерживать маму, но мы прекрасно осознаем следствие этого закона, и ведем себя соответствующе. В этом смысле мы похожи на малыша, не знающего даже слова физика, но прекрасно умеющего пользоваться некоторыми ее законами. И ничего плохого в этом нет.

Нет никаких сомнений, что можно рационализировать что угодно. И несложно придумать логически непротиворечивую систему ценностей, которая позволяет убийце друга указывать человеку, мерзнущему в носках, насколько он совершеннен или близок Богу. Как легко придумать систему абстрактрых законов, согласно которым выпущенный из рук шар, полетит вверх. Только дело в том, что это будет ложная система законов. И это будет ложная система ценностей. Ложная она потому, что противоречит всему тому пусть немногому, простому и приземленному, но хорошо известному каждому из нас как следствие наших собственных и на самом деле непрекращающихся ни на минуту моральных изысканий. Мы знаем, что не убить человека в сто раз моральнее, чем убить. Мы знаем, что попытаться вылечить ребенка всеми доступными средствами в сто раз моральнее, чем декламировать тексты на острове. Мы знаем, что моральный человек, совершивший грандиозную подлость, не позволит себе поучать других.

Мало кто будет всерьез воспринимать лекции по физике, очевидно противоречащие опыту, сколько бы умных слов в них не было, так и любые попытки взывать к религии, с целью назвать моральным то, что все мы знаем, есть уродство, должны отметаться сходу.

(реклама)

Как обычно, реакция на прозвучавшее приветствуется. Очень постараюсь больше не допускать таких перерывов. А на сегодня все. Вы слушали РСД. С Вами был ПБХ. Услышимся.

[Конь_в_пальто]

Без воды и кратко :)

Научное знание как модель

Современная теория истинности

Часть I. Типы истинности, истина с точки зрения физического мира, понятие парадигмы в науке

Что есть истина? Два типа истинности

Работа исследователя состоит в получении научного знания. Очевидно, человек должен знать, что, собственно, он получает. Поэтому тема нашей первой лекции — природа научного знания. Одна из задач научного познания состоит в умении отличать ложные высказывания от истинных. Следовательно, исследователь должен быть способен ясно объяснить (хотя бы самому себе), почему он считает некоторые высказывания истинными, а другие - ложными. Теория истинности нужна именно для того, чтобы дать ему эту возможность. Один философский словарь определял истину как “объективное знание”. Что такое “объективное знание” оставалось невыясненным. Такого рода определения нас не интересуют. Мы решаем сегодня сугубо прикладную задачу — найти такое определение истины, которое позволило бы в каждом случае сказать “Рассматриваемое суждение — истинно (ложно)”. Как ни странно, при ближайшем рассмотрении задача эта оказывается вовсе не простой.

Давайте рассмотрим следующие утверждения.

1. Сумма углов треугольника равна 180 градусам.

2. Волга впадает в Каспийское море.

Оба эти высказывания истинны, но истинны несколько по-разному. Утверждение A доказывается путем логического вывода из аксиом геометрии Евклида при помощи принятых в математике логических принципов и является истинным именно и только в рамках геометрии Евклида. Вопрос о его соответствии физическому миру на этом уровне не ставится.

В противоположность ему, утверждение B доказывается прямым наблюдением устья Волги на берегу Каспийского моря. Это высказывание истинно именно с точки зрения физического мира. Итак, первое, что мы должны усвоить, это то, что существует два типа истинности — истинность с точки зрения некоторой дедуктивной системы (например геометрии Евклида) и истинность с точки зрения физического мира. При этом может оказаться, что некоторое высказывание истинно в данной дедуктивной системе, но ложно с точки зрения физического мира. Очевидно, в процессе познания мира человек научился наблюдать внешний мир и делать заключения об истинности суждений о нем раньше, чем стал создавать дедуктивные системы. Мы будем действовать в той же последовательности и рассмотрим в этой первой лекции проблему истинности с точки зрения физического мира.

Истинность с точки зрения физического мира

Подчеркнем еще раз: для человека, занимающегося естественными науками, вопрос о теории истинности имеет чисто прикладное, и притом жизненно важное значение. Хотелось бы иметь определение истины, которое позволило бы о любых суждениях A и B однозначно сказать: “Суждение A — истинно, по определению.”, “Суждение B — ложно, по определению”. Такого, однако, (пока?) не создано. Приходится довольствоваться лучшим из существующего. Этим лучшим является, по-видимому, теория факта-верификатора. Прекрасное ее описание предложил Бертран Рассел в книге “Человеческое познание. Его сфера и границы”: “Разница между истинным и ложным высказываниями подобна разнице между замужней женщиной и старой девой: в случае истинного высказывания имеется факт, к которому оно имеет определенное отношение, а в случае ложной — такого факта нет.”. Таким образом, для установления истинности или ложности некоторого высказывания мы нуждаемся в описании некоторого факта; если высказывание ложно, это описание не относится ни к чему в физическом мире, если оно истинно — оно относится к некоторому реально наблюдаемому факту. Описание это, как правило, содержится, иногда в неявном виде, в самом анализируемом высказывании. Так, если я утверждаю: “Волга впадает в Черное море”, я тем самым утверждаю: “На берегу Черного моря имеется устье большой реки, на своем протяжении обычно называемой “Волга””. После этого я могу обойти Черное море по берегу и не обнаружить ничего подобного. На этом основании я заключаю, что интересующее меня высказывание — ложно. С другой стороны, если бы утверждение гласило “Волга впадает в Каспийское море”, то, обходя его, я действительно обнаружил бы описанный факт, и считал бы это утверждение истинным. Такой факт, существование которого делает высказывание истинным, Рассел назвал фактом-верификатором (от латинского vera — истина). Эта теория выглядит простой и логичной и прекрасно работает в элементарных случаях, подобных нашему примеру. В более сложных ситуациях она встречается с серьезными трудностями, которые мы обсудим чуть позже. Стоит заметить, что, кроме рабочего определения истинности, теория факта-верификатора использовалась еще для одной цели: предполагалось, что она позволяет установить, насколько содержательно некоторое высказывание о мире. В этом случае, содержательным высказыванием о мире называют такое высказывание, истинность или ложность которого может быть установлена путем наблюдения факта-верификатора или отсутствия такового. Так, утверждение “Идет дождь” является высказыванием о мире, поскольку я могу выглянуть в окно и увидеть падающие с неба капли (или не увидеть таковых), а утверждение “Мир сотворен единым богом” высказыванием о мире в действительности не является, поскольку не существует описания такого факта-верификатора, который позволил бы проверить истинность этого высказывания. Такое использование принципа верификации, однако, сталкивается с серьезными трудностями и не является универсально принятым.

Существуют, однако, явно содержательные высказывания о мире, факты-верификаторы которых прямо не наблюдаемы. Прежде всего, это относится к высказываниям о прошлом. Рассмотрим суждение С “Наполеон в 1815 году некоторое время находился на острове Эльба”. Очевидно, мы не имеем возможности попасть в указанный отрезок пространства-времени и непосредственно наблюдать Наполеона на о. Эльба. Все, что мы можем, это ознакомиться со свидетельствами современников, историческими документами и археологическими свидетельствами и прийти к выводу, что согласно историческим данным, суждение С истинно. Здесь, однако, вместо слова “наблюдать” появляются слова “прийти к выводу”. Замена в действительности чрезвычайно важная. “Прийти к выводу” можно только располагая некоторыми правилами вывода и некоторыми исходными данными. Исходными данными в нашем примере являются исторические документы и археологические находки, а правилами вывода — принципы исторической науки и законы логики. Таким образом, в действительности наблюдать мы можем такие факты, как “Существует решение Венского конгресса (если я не ошибаюсь) о высылке Наполеона на о. Эльба”; “существует доклад капитана корабля о доставке Наполеона на о. Эльба”; “существует такое-то распоряжение Наполеона о благоустройстве о. Эльба” и т.д. Наконец, не существует никаких наблюдений о пребывании Наполеона в указанный период где-либо кроме о. Эльба. Каждое из этих высказываний является синтетическим, т.е. утверждает существование некоторого нового факта. Из этих высказываний, аналитическим путем, мы получаем высказывание С. При этом мы верим в С настолько, насколько мы верим в принципы исторической науки и в достоверность тех свидетельств, которыми располагаем. Поскольку принципы могут оказаться ошибочными, а свидетельства — недостоверными, то и высказывание С — ложным. Самое главное для нас, однако, это то, что высказывания о прошлом всегда аналитичны, они не утверждают новый факт, а являются логическими выводами из других фактов, предоставляемых археологией, палеонтологией, источниковедением и т.д. и их истинность, следовательно, является истинностью не только с точки зрения физического мира, но и с точки зрения дедуктивных систем; истинность утверждений о прошлом зависит от истинности принципов науки о прошлом.

Всегда ли может непосредственно наблюдаться факт-верификатор суждения, относящегося к настоящему? Нет. В большинстве случаев это оказывается невозможным. Допустим, нас интересует, какие частицы испускаются при радиоактивном распаде трития. Чтобы ответить на этот вопрос, мы помещаем образец трития в камеру Вильсона в электромагнитном поле и фотографируем треки (следы) пролетающих частиц. Мы видим, что они поворачивают в сторону положительного заряда, из чего делаем вывод, что частицы заряжены отрицательно, по кривизне пути мы рассчитываем отношение заряда к энергии, по степени ионизации пути мы оцениваем массу частицы. Анализ всех этих данных приводит нас к заключению: наблюдаемые частицы представляют собой электроны. Таким образом, для оценки фактов, полученных в эксперименте, мы должны верить в то, что треки в камере Вильсона оставлены ионизирующими частицами, что эти частицы отклоняются электрическим полем согласно закону Кулона, что вне действия сил они движутся прямолинейно и равномерно и т.д. Для интерпретации наблюдения мы привлекаем знание половины теоретической физики. Стало быть, утверждение, что тритий испускает бета-частицы, оказывается аналитическим, как и утверждение о Наполеоне в предыдущем примере и зависит от нашей веры в принципы и законы физики как науки. Более того, почти любой экспериментальный “факт” современной науки носит именно такой характер: в действительности его признание зависит от принятия принципов науки и ранее полученных данных.

Рассмотрим, наконец, более внимательно пример с утверждением “идет дождь”. Казалось бы, здесь все ясно. Капли дождя наблюдаются прямо. Но что значит “наблюдаются прямо”? На самом деле, с каплями я не взаимодействую. На самом деле, ко мне на сетчатку попадают фотоны, отразившиеся от этих капель, они вызывают возбуждение фоточувствительных клеток сетчатки, оттуда возбуждение проводится в зрительные центры среднего мозга — и т.д., в результате чего в конце концов формируется восприятие капли. Но есть ли у меня гарантия, что фотоны отразились действительно от капли? Голографическое изображение, например, формирует картинку неотличимую о реального объекта. Есть ли гарантия, что восприятие капель пришло из внешнего мира, а не является моей галлюцинацией?

Подобный анализ приводит нас к ошеломляющему выводу, что прямо наблюдаемых фактов вообще не бывает. Или, точнее, что прямо наблюдаемым является только наш чувственный опыт, но не воспринимаемые объекты внешнего мира. В существование объектов мы вынуждены попросту верить. (Вообще, данная проблема требует специального и очень сложного анализа, которым мы не можем здесь заниматься. Интересующегося читателя я отсылаю к уже упоминавшейся книге Рассела. Ее стоит прочитать. На мой взгляд, это один из наиболее глубоких и всесторонних, но вместе с тем очень ясных по своей мысли анализов проблемы научного познания, его путей, возможностей и ограничений). Итак, мне хотелось бы подчеркнуть, что чем более глубокому анализу мы подвергаем обычное понятие факта, тем меньше несомненного мы в нем находим. Мы показали, что нам не доступны факты, относящиеся непосредственно к суждениям о прошлом, что нам не доступны факты, относящиеся непосредственно к суждениям об объектах, прямое наблюдение которых невозможно и наконец мы показали, что нам недоступны непосредственно вообще никакие факты о внешнем мире, поскольку мы отделены от него своими органами чувств и в действительности имеем дело только со своим чувственным опытом. Во всех этих случаях для суждения о внешнем мире нам приходится привлекать, кроме действительно наблюдаемых фактов, еще некоторый аппарат логических законов и заранее принятых представлений. В его минимальном виде, этот аппарат включает по крайней мере предположения, что

* объекты внешнего мира действительно существуют

* объекты внешнего мира имеют по крайней мере структурное сходство с нашим восприятием этих объектов

* что корректны заключения, сделанные на основе принципов, которые Вы найдете в учебнике математической логики.

Еще раз подчеркнем, эти положения являются предметом непроверяемой веры, а не знания, поскольку не могут быть верифицированы. В действительности этот аппарат заранее принятых предположений, которые мы будем называть парадигмой, обычно включает ряд дополнительных утверждений.

Парадигма в науке

Дадим определение. Парадигмой некоторой науки мы будем называть ряд предположений, универсально принятых специалистами в данной науке и постоянно используемых при интерпретации наблюдаемых фактов.

Всякая частная научная дисциплина принимает все положения, входящие в парадигму более общей дисциплины. Так, биология включает в себя положения общенаучной парадигмы, в которую входят, в частности, вышеприведенные “минимальные” суждения и добавляет к ним свое положение, что все процессы, протекающие в живых организмах, могут быть объяснены на основе законов физики и химии (или, иными словами, что все законы физики и химии выполняются в живых организмах). Нейробиология принимает все утверждения парадигмы биологии и добавляет собственное утверждение, что все процессы поведения и сознания могут быть объяснены с точки зрения процессов, протекающих в нейронных сетях центральной нервной системы. Это утверждение часто называют "центральной догмой нейробиологии".

Не будет ошибкой сказать, что основная цель нашей школы как раз и состоит во введении ее участников в парадигму науки. В дальнейших лекциях мы будем вводить и обосновывать другие положения научной парадигмы.

В ближайшее время нам следует установить, каково происхождение научной парадигмы, почему мы убеждены в ее ценности, какова ее структура и насколько она изменчива. Пока скажем в самом общем виде, что она сформировалась исторически, в борьбе с предшествовавшей ей религиозной парадигмой, и в процессе формирования доказала свою плодотворность и, следовательно, ценность. Парадигма имеет структуру дедуктивной системы и состоит из ряда утверждений, принятых без доказательств и ряда производных суждений, выведенных подобно теоремам. В отличие от чисто дедуктивных систем математики, однако, высказывания парадигмы науки принимаются только когда не противоречат наблюдаемым фактам и доказывают свою плодотворность. В качестве примера аксиом парадигмы науки можно привести высказывания минимального набора, приведенные выше, в качестве примера ее “теоремы” - цитированную “центральную догму нейробиологии”. Действительно, мы считаем, что все процессы, протекающие в живых системах, могут быть объяснены с позиций физики и химии (см. выше). Процессы сознания и поведения свойственны живым организмам. Следовательно, они могут быть объяснены с точки зрения физики и химии. Физико-химические процессы, однако, протекают на некотором материальном субстрате. В организме таким субстратом может служить нейронная сеть головного мозга. Следовательно, процессы поведения и сознания могут быть объяснены через свойства нейронных сетей. Что и требовалось доказать.

Итак, мы видим, что центральное положение нейробиологии является выводом из центрального положения биологии.

Таким образом, парадигма науки может рассматриваться как дедуктивная система. Выше мы показали, однако, что истинность с точки зрения дедуктивных систем отличается от истинности с точки зрения физического мира, в то же время если не все, то многие положения научной парадигмы являются высказываниями о внешнем мире и, следовательно, должны быть истинными как сточки зрения дедуктивных систем, так и с точки зрения мира. Как взаимодействуют эти два вида истинности? Этот вопрос, наряду с проблемами истинности в дедуктивных системах, станет предметом рассмотрения в следующей лекции.

________________________________________________________________________________
_____________________________________________

Современная теория истинности

Часть II. Истинность в дедуктивных системах, ее взаимосвязь с истинностью физического мира

"Чистые" дедуктивные системы

Мы будем называть "чистыми дедуктивными системами" такие системы, которые считаются самодостаточными и не претендуют на описание физического мира. Классическим примером "чистых дедуктивных систем" является чистая математика.

В дедуктивных системах истинным считается суждение, которое может быть получено путем логического вывода из принятых аксиом и не противоречит ни одной из них. (Если суждение может быть выведено из одних аксиом и противоречит другим, это означает, что дедуктивная система "внутренне противоречива" и нуждается в пересмотре. В нормальных же обстоятельствах такая ситуация невозможна).

Эта концепция истинности выглядит исключительно простой и совершенной, благодаря чему математика, и особенно геометрия, которая является чисто дедуктивной наукой, в течение многих столетий считались образцом строгости и стройности. А так как в течение длительного времени считалось также, что Евклидова геометрия описывает реальное физическое пространство, то она считалась едва ли не самым надежным источником знания о мире, ибо она не нуждалась в опытных данных, со всеми присущими им трудностями, о которых мы говорили в первой лекции, а полностью основывалась на разуме и незыблемой логике.

Увы, этот блаженный сон прервался.

Первый удар грома прогремел в XIX веке когда венгерскому математику Бойаи и русскому Лобачевскому независимо друг от друга удалось показать, что отказ от постулата о параллельных прямых и введение противоречащего ему утверждения не приводит к противоречию. (Напомним, что по Евклиду, через одну точку, не лежащую на данной прямой, можно провести одну и только одну прямую, не пересекающуюся с данной. Лобачевский и Бойаи приняли утверждение, что таких прямых может быть бесконечно много, но угол между ними и перпендикуляром, опущенным на данную прямую из данной точки, лежит в определенном диапазоне). Эта новая аксиома привела к весьма необычным, с точки зрения Евклидовой геометрии, выводам, но не привела к противоречию. Таким образом, наряду с геометрией Евклида, появилась еще одна, равноправная ей, геометрия, получившая название геометрии Лобачевского. При этом не было технически осуществимого способа определить, которая из них лучше описывает физическое пространство. (Чуть позже появилась еще и геометрия Римана - он ввел другую замену постулата о параллельных). Итак, вместо одной геометрии к концу XIX века было три, причем ни об одной нельзя было сказать, что она "правильнее" других. Но это было только начало, и с проблемой противоречивых геометрий математики справились, показав, что законы геометрии Лобачевского и Римана могут быть реализованы на некоторых поверхностях в Евклидовом пространстве. В XX веке математика столкнулась с более серьезными трудностями. Прежде всего, оказалось, что некоторые весьма важные для теории множеств, но далекие от очевидности, положения не могут быть доказаны или опровергнуты исходя из принятых аксиом, так что принятие их (в качестве дополнительных аксиом) или отказ от них, является делом вкуса каждого математика. Разработка возникших в связи с этим проблем привела к доказательству знаменитой теоремы Гёделя о неполноте. Эта теорема гласит, что во всякой дедуктивной системе имеются такие осмысленные высказывания, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть. (Примером может служить постулат о параллельных в геометрии Евклида). Очевидно, всякое такое суждение можно принять как новую аксиому или отвергнуть - но здесь есть две трудности. Во-первых, сначала необходимо доказать, что это высказывание действительно независимо от уже имеющихся аксиом - ведь то, что данный математик не может доказать утверждение еще не означает, что доказательства нет вообще. Великую теорему Ферма доказали спустя двести пятьдесят лет после того, как она была сформулирована. Во-вторых, неясно, как решить, следует ли принять такое недоказуемое положение или отвергнуть. Можно, конечно, ни делать ни того ни другого, а рассматривать все возможные варианты суждения и развивать параллельно все получающиеся при этом варианты математики, подобно тому, как изучают одновременно геометрии Евклида, Лобачевского и Римана. Однако в этом случае мы сталкиваемся с необходимостью изучать бесконечно большое количество разных математик. Поэтому в конечном счете оказывается необходимым попросту прийти к соглашению о том, какое из возможных суждений принять за истинное. (Впрочем, до сих пор математики далеки от согласия по многим весьма важным вопросам).

Итак, принимая во внимание теорему Гёделя о неполноте, приходится признать, что в чистых дедуктивных системах вопрос об истинности высказывания нередко приходится решать произвольно, по соглашению. Этим доказывается невозможность полного постижения мира при помощи чистого разума. Доказано так же, что может существовать бесконечно много внутренне непротиворечивых логических систем, описывающих физический мир. Поскольку, однако, мир един, то с точки зрения мира истинной может быть только одна из них.

"Прикладные" дедуктивные системы, описывающие физический мир

До сих пор мы рассматривали дедуктивные системы "сами по себе", игнорируя существование внешнего мира. В большинстве случаев, однако, дедукция используется для систематического описания мира. Хорошим примером такой "прикладной" дедуктивной системы может служить теоретическая физика. Такие прикладные дедуктивные системы в дальнейшем мы будем называть теориями. В предыдущей лекции мы убедились, что в большинстве случаев невозможно определить истинность суждения о мире исходя исключительно из наблюдений и в их интерпретации всегда присутствует некоторый элемент теории. В предыдущем разделе этой лекции мы показали, что дедукция сама по себе тоже не в состоянии снабдить нас абсолютным критерием истины. Можем ли мы вообще в таком случае установить истинность или ложность того или иного суждения о мире? Далее, всякое высказывание о мире, как мы договорились в предыдущей лекции, должно быть истинно "по факту-верификатору", однако, если всякое высказывание о мире оказывается еще и элементом дедуктивной системы, то оно должно быть истинно одновременно и "по дедукции", но эти два типа истинности устанавливаются совершенно по-разному, при чем ни тот, ни другой критерий не являются абсолютно надежными. Какой тип истинности следует предпочесть, если суждение оказывается истинным по дедукции, но ложным по факту, или наоборот? Для простоты предположим на минуту, что истинность по факту устанавливается с абсолютной несомненностью. Тогда, если теория призвана описывать реальный мир, то отказаться от истинности по факту мы не можем. С другой стороны, если мы станем считать истинными суждения, которые противоречат постулатам нашей теории, то она окажется внутренне противоречивой и перестанет выполнять свои функции. Следовательно, всякое суждение непременно должно быть истинным как по факту, так и по дедукции. В таком случае, если некоторое высказывание оказывается истинным по факту и ложным по дедукции, то постулаты теории должны быть пересмотрены таким образом, чтобы по дедукции это суждение оказалось так же истинным.

Всегда ли ученые на практике следуют этому принципу? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны обсудить весьма тонкую логическую проблему. Итак, мы сказали, что противоречие истинности по факту и истинности по дедукции требуют пересмотра теории. Но ранее мы говорили, что на самом деле мы никогда не наблюдаем фактов внешнего мира прямо; в действительности, в наших суждениях о факте важную роль играет текущая парадигма науки и поэтому никогда нельзя сказать, является ли истинным или ложным отдельно взятое высказывание о мире. Но зато существует возможность сказать, удается ли нам построить внутренне непротиворечивую картину, объединяющую наблюдения и дедуктивную систему, построенную на основании текущей парадигмы и наблюдений.

Следовательно, истина в науке никогда не бывает абсолютной и окончательной. Мы попросту принимаем в качестве постулатов некоторый набор высказываний и используем их как аксиомы теории до тех пор, пока они позволяют успешно согласовывать логические выводы и экспериментальные наблюдения, а так же позволяют строить успешные прогнозы новых наблюдений. Вот пока все это происходит, говорят, что теория "работает" и пользуются ей. Если же начинают нарастать противоречия между наблюдениями и предсказаниями теории, ее отбрасывают как ложную, при этом многие факты получают совершенно иное истолкование. Если же учесть теорему Геделя, то можно быть уверенным в том, что такой процесс уточнения и пересмотра теории будет продолжаться бесконечно. (Как ученый, я должен здесь вздохнуть с облегчением. До истечения вечности без работы я не останусь).

Итак, мы видим, что научное знание в действительности представляет собой некоторую модель действительности. Поскольку эта модель ведет себя так же как оригинал и позволяет предсказывать его поведение, постольку ее принимают. Если поведение модели перестает описывать поведение мира, ее без сожаления, или с сожалением, но отбрасывают. Единственное, в чем мы можем быть уверены, это в том, что наши представления о мире в каждый момент не свободны от ошибок, и мы можем надеяться, что каждая последующая модель будет верно описывать больший круг явлений, чем предыдущая. Больший, но не все явления. Далее, если знание представляет собой модель, более или менее верно описывающую некоторый круг явлений, то мы вынуждены признать, что наша задача сводится всего лишь описанию мира, а не к пониманию его или божественного замысла его сотворения. Здесь я не могу отказать себе в удовольствии процитировать фрагмент из романа Ст. Лема "Фиаско": "...с подобными трудностями столкнулись его коллеги по профессии (Физики - В.Н.), когда решили припереть материю к стенке, чтобы она призналась, является ли ее природа волновой или дискретной. Материя оказалась, увы, коварной: она зловредно запутала результаты экспериментов, в ходе которых выяснилось, что она может быть и такой, и такой, а под перекрестным огнем дальнейших исследований окончательно сбила их с толку, ибо чем больше о ней узнавали, тем меньше это вязалось не только со здравым смыслом, но и с логикой. Наконец они вынуждены были согласиться с ее признаниями: частицы могут быть волнами, волны - частицами; абсолютный вакуум не является абсолютным вакуумом, потому что в нем полно виртуальных частиц, которые делают вид, что их нет; энергия может быть отрицательной, и, таким образом, энергии может быть меньше, чем ничего; мезоны в пределах гейзенберговской неопределенности проделывают обманные трюки, нарушая священные законы сохранения, но так быстро, что никто их на этом мошенничестве не может поймать. Все дело в том что на вопросы о своей "окончательной сущности" мир отказывается давать "окончательные" ответы. И хотя уже можно действовать гравитацией как дубинкой, никто по прежнему не знает, "какова сущность" гравитации".

В этом блестящем тексте мне хотелось бы отметить два момента. Первый, и главный - на окончательные вопросы о своей сущности мир отказывается давать окончательные ответы. Мы можем строить модели и, на основании этих моделей, делать свои дубинки - термоядерные сейчас, гравитационные, может быть, позже. Но мы вынуждены расстаться с мечтой о понимании. И второе - чем больше мы узнавали о материи, тем меньше это вязалось с логикой. Дело, помимо прочего, в том, что язык, на основе которого построена человеческая логика, формировался как отражение человеческого же опыта. В этом опыте есть волны и есть частицы, но кто сказал, что эти понятия должны иметь тот же смысл за пределами нашего ограниченного опыта? Структура человеческого языка более или менее совпадает со структурой мира тех размеров, давлений и температур, при которых живет человек. поэтому человеческий язык прекрасно справляется с описанием объектов этого человеческого опыта. Но при выходе за их пределы язык дает сбои, ибо то, что мы называем волной в микромире имеет не так уж много общего с кругами, расходящимися по воде после падения камня, да и элементарная частица, это не тот твердый шарик, который мы представляем при произнесении этого слова.

Слова обычного языка имеют для нас смысл, когда мы можем представить себе объекты, этими словами обозначаемые. Не так дело обстоит в современной науке. Мы не можем представить себе такие объекты, как электроны, или, тем более, виртуальные частицы. Все, что мы можем сделать, это ввести такие символы и определить для них определенные отношения, создав этими средствами некоторую модель. Но поскольку при этом мы неизбежно берем с собой структуру нашего языка и сознания, а они, как мы договорились, мало пригодны для функционирования в микромире, то мы можем быть уверены, что структура нашей модели будет отличаться от структуры реального мира. Поэтому модель неизбежно будет не вполне адекватной, что опять-таки гарантирует бесконечность познания.

Подведем итоги.

По своей структуре наука является дедуктивной системой, поэтому истинными в ней являются высказывания, не противоречащие принятым в данный момент аксиомам. В то же время, наука имеет дело с внешним миром, поэтому истинными в ней являются высказывания, соответствующие некоторым фактам-верификаторам. Природа истины оказывается двойственной, так что высказывание должно удовлетворять обоим критериям сразу и только в таком случае будет признано истинным. Однако, может существовать много альтернативных дедуктивных систем, удовлетворительно описывающих наблюдаемые факты, а с другой стороны наблюдения никогда не являются прямыми и следовательно высказывания о фактах никогда не являются вполне достоверными. Поэтому, ни тот ни другой критерий не являются абсолютными. Это означает, что в каждый момент времени наука развивает некоторую модель, адекватно описывающую большинство уже известных фактов. (Если бы факты были абсолютно достоверными, как обычно считают, я написал бы "все известные факты". Но в действительности один факт, противоречащий теории, редко ведет к ее крушению. Хотя случается - это уж смотря какой факт. Майкельсон и Морли угробили неподвижный эфир с помощью единственного эксперимента). На этом этапе в факты, противоречащие теории, не верят, считая, что их интерпретация может быть не верна - мы ведь говорили, что на самом деле в суждении о факте всегда присутствует, хотя бы неявно, текущая парадигма науки. Если, однако, количество противоречий между наблюдениями и теорией нарастает, теорию отбрасывают как ложную. Таким образом, вполне уверенно можно говорить только о ложности целой теории, истинность же или ложность отдельного суждения принимают на основании существующей парадигмы науки. Истинность теории, в свою очередь, никогда не бывает доказана. Как остроумно заметил Артур Кларк (если я не путаю), "наука может только отличать бесспорные заблуждения от того, что может и не быть заблуждением". Однако, опираясь на то, что может и не быть заблуждением, нам удается недурно описывать и предсказывать поведение мира, что и позволило человечеству достичь его нынешнего могущества.

Сообщение отредактировал Конь_в_пальто: 10 июня 2008 - 00:29

[deep]

http://www.141600.ru/index.php?automodule=...showentry=79698